Книга Псарыня-боярыня и Серый полуволк, страница 88 – Екатерина Нагорная

Сначала проснулась лошадка чубарая. Такая она хорошая да ласковая, такая красавица, непонятно даже, как могла попасть в руки этого змеища. Не знаю, как лошадь по-настоящему звалась, я её Крапушкой нарекла. Хотела Далматинкой, но Крапушка нежнее звучит. Интересно, получится у меня себе её оставить? Всё равно у меня своей собственной лошади ещё нет. Да и ездить верхом я не очень умею, но ради такой прелести научусь. Как бы только боярина моего уговорить?

А тут и Пересвет вскочил, как и не спал вовсе. Вздремнул, лицо водицей из родника ближайшего умыл, жене подмигнул весело и за руль, за вожжи, то есть. Пока он Крапушку запрягал, клубочек весь извертелся-испрыгался — подгонял в дорогу. Даже завтракать на ходу пришлось. Вот ведь зануда какой.

Крапушка бежала резво, повозка мчалась будто лодочка — гладко да не тряско. На сиденье мягком плечом к плечу с мужем — чего бы так всегда не путешествовать? Жаль, кафа закончилась. Правда, вода родниковая, ледяная, ничуть не хуже бодрила, особенно, когда из носика кофейника на шею брызгала. Всё равно, хорошо ехали.

Только вот Пересвет хмуриться вдруг с чего-то начал. Прислушивался, приглядывался что-то, будто опасность какую ждал.

— Что не так, Пересвет?

Головой покачал:

— Слишком тихо. Не к добру это.

Дорога и правда оставалась пустынной. Лично мне нравилось, но если подумать, странно это.

Ну и дождались, конечно.

Резкая птичья трель прорезала полуденную тишь. Ей откликнулась другая, издали. И пошёл птичий пересвист.

— Чего-то птицы разголосились? — сказала я.

— Угу, — коротко откликнулся боярин.

Я хотела ещё что-то спросить, теперь уж и не вспомню, что, но взглянула на него и осеклась — Пересвет подобрался, как перед боем, сканировал своим рентгеном каждый куст, каждую травинку придорожную да ещё и лошадь придержал, как бы невзначай.

А пересвист то рядом плыл, то наперёд забегал. Нехороший какой-то, даже я это уже поняла. Даже клубочек наш притормозил, еле-еле катился да всё в сторону уйти норовит.

Пересвет на ходу соскочил, бросив мне вожжи, что-то пошаманил со сбруей Крапушкиной, затянул, вроде. Потом обратно заскочил и говорит:

— Значит, слушай меня, боярыня. Мы сейчас вскачь пустимся, а как скажу, ты с повозки прыгай и в кустах прячься. Поняла? И без звука чтобы...

— А...

— Ты поняла?

— Да, но ты...

— А я следом. Главное, не мешкай, Ярослава. Не время и не место нрав показывать.

И как хлестнёт вожжами! Крапушка вскрикнула, бедная, и как припустит! А впереди спуск с горки и кусты колючие вдоль дороги.

Пересвист громче, яростнее. Озверели эти птицы, что ли?

— Прыгай! — прорычал боярин. — Прыгай!

Я и прыгнула. В самые колючки. Пробралась, чуть не плача, в траву упала и лежу одна. Где Пересвет мой? А по дороге за повозкой всадники вооружённые с гиканьем, с воплями, дубинами да ещё какими-то штуками на цепи машут, кистенями, кажется. Ох, мамочки! Ох, Лада-заступница! И клубочек подкатился ещё и вокруг вертится, бежать зовёт. Только мне же муж прятаться велел. А сам... Где вот он сам?

Пересвист криками да воплями сменился, злыми, разочарованными да испуганными. Ох... Что же там такое творится? Нет, надо идти туда. Как бы не пришлось мужа опять выручать.

Только я двинулась, как кто-то прямо-таки вдавил меня в землю и зажал рот рукой.