Книга Псарыня-боярыня и Серый полуволк, страница 86 – Екатерина Нагорная

— Пей кафу, красавица. Она бодрит и делает взгляд яснее, сердце веселее, а мысль после неё летит стрелой, умелой рукой пущенной, — Пересвет растянулся во весь рост в фургоне у меня за спиной, попивал себе кафу да дремал. Видимо, не так уж легко дались ему показательные выступления с повозкой. Впрочем, иногда боярин выбирался на белый свет и шёл рядом с лошадью. Со стороны это выглядело так, будто они разговаривают, жалуются друг другу на жизнь, дорогу и на нас с купцом.

— Вот такая фигня, лошадка, — будто бы вздыхал Пересвет.

— Да-а-а, дела... — отвечала ему чубарая.

А клубочек наш так себя и не выдал, катился где-то, то ли в сторонке, то ли под колёсами.

Мне казалось, что торговые тракты должны быть как-то пооживлённее, помноголюднее. Мы же за почти целый день никого кроме нашего радушного хозяина и не встретили. По-моему, это странно. И с населёнными пунктами тоже было не очень - ни села, ни деревеньки, ни, уж тем более, города не попалось по пути. Впрочем, ни боярина, ни купца это не удивляло и не напрягало. Чего же мне тогда беспокоиться?

На ужин да ночлег остановились в рощице берёзовой, чуть поодаль от дороги. Что интересно, клубочек не возражал — приткнулся под очередным лопухом и затих.

Поужинали, чем Марина послала и запасами Сейзара. Как-то быстро стало томно, устало и сонно. Купец достал музыкальный инструмент, сказал — это его верный друг в дороге — уд. Про уд я знала две версии: одна неприличная, в духе срамного древа Шурки, а вторая — что есть удовое дерево, и его для духов используют. А оно вон оно как... Буду знать.

В общем, достал Сейзар свой уд и заиграл. Поплыла мелодия нежная, зыбкая. Повеяло ароматами дивными, будто бутик с духами арабскими по большому кругу в торговом центре обходишь, и только намёки призывные оттуда чуешь. Тут тебе и пески раскалённые, и ночи душные, и прохлада предрассветная, и тень садов в оазисах пустынных. Запел Сейзар голосом высоким, но таким чарующим, таким волнующим. И тоска сердечная в песне той, и надежда, и радость встречи, и томление.

Хотела или нет, а заслушалась. Привиделся мне и базар восточный, и сады дивные, чужеземные, и берег моря под луной полной. И всюду рядом со мной Пересвет — за руку держит, смотрит ласково, а в глазах небо летнее, солнечное. Так смотрит, так улыбается, что ноги слабеют, а на сердце такая радость, что и не передать. И всё крепче обнимает он, всё ближе склоняется — вот-вот поцелует. Запело сердце, затрепетало пичужкой, да не одной, а целой стайкой. Вот уже почти, вот ещё чуть-чуть...

Сквозь духоту восточную свежестью повеяло, садом весенним, как у алтаря свадебного, как на дороге тогда, когда я боярина моего к князю провожала... Очнулась я глаза открыла. А там, смотрите-ка, купец наш разлюбезный, Сейзарушка. Нос к носу со мной, буквально. И глаза у него уже не чёрные — как в сливное отверстие слилась темнота в узкий вертикальный зрачок. И ухмылочка такая у него хищная, победительная.

— Моя будешь, красавица, — шепчет, или, скорее, шипит, — моя. И клубочек ваш заберу, и меч дурака твоего.

И руками-лапками цепкими за плечи к себе подтягивает, губы трубочкой сложил, бородой да усами щекотать приготовился.

Мигом пронеслись в голове слова Колояра о племяннице его, профурсетке Дарине. Змеевич! Как есть, он! Вот только не на ту напал! Клубочек с мечом ему подавай да меня ещё!