Книга Призраки, любовь и прочие безумства, страница 102 – Джози Силвер

— Ну, мне нечего вам рассказать.

Серьезно?! После почти двухминутных раздумий, признаюсь, я ожидала нечто более полезное, чем ничего. Господи, да за две минуты я могла бы сочинить гениальную историю с участием шоколадных эклеров и Человека-паука, а Айзек не додумался ни до чего? Ладно, задам пару прямых вопросов.

— Чарльз – ваш сын?

— Как, говорите, вы о нем узнали? – Наконец он поднимает взгляд.

— Мы обнаружили в подвале стопку дневников вашей матери. Она записала его имя и дату рождения в больнице Халла, а рядом добавила: «Мой первый внук». Насколько я могу судить, больше она о нем не упоминала.

Он вновь погружается в молчаливое раздумье, а я опять жду.

— Значит, вам известно столько же, сколько и мне, – наконец говорит он. – Я никогда не видел Чарльза.

— Э, нет, я знаю совсем не столько же, сколько вы, – медленно возражаю я. – Кто мать Чарльза?

На лице Айзека появляется мечтательная улыбка.

— Цилла. – В одном коротком слове умещается целая планета любви. – Ее звали Присцилла, и она была самой красивой девушкой в мире.

Сердце щемит от сочувствия к нему и Присцилле, кем бы она ни была, потому что лицо Айзека такое же мечтательное, как у моей матери, когда она говорит о моем отце, и как у бабушки, когда она говорит о дедушке. Это отсвет огромной, необъятной любви, и, падая в пыльное кресло напротив Айзека, я молюсь, чтобы он рассказал хоть что-то, способное помочь разгадать древнюю тайну Скарборо-хауса.

Айзек возвращает меня к осени 1910 года, к событиям после убийства Дугласа. Изгнанный из семьи, он покинул центральные графства без всякого плана и в конце концов устроился на работу в порту Халла. Оттуда добровольцем ушел на фронт в самом начале Первой мировой и туда же, в военно-морской лазарет, вернулся позже, один из множества раненых солдат Великой войны.

— Присцилла была сестрой милосердия, – говорит он, и с ее именем возвращается мечтательная улыбка. – Я знал. – Айзек откидывает голову на спинку кресла, погружаясь в воспоминания. – Понял, что она та самая, единственная, едва открыл глаза в первый день в госпитале и увидел ее рядом с кроватью. Она держала меня за руку, хотя потом всегда говорила, что просто проверяла пульс. – Он тихо смеется. – Ангел в сестринской униформе.

Он рассказывает, как она ухаживала за его сломанной ногой и раздробленным шрапнелью плечом и как всегда находила время вечером почитать ему газету. Он становился крепче, а они становились ближе, и вскоре Айзек с Присциллой обручились. Он все пытался подобрать слова, чтобы рассказать ей о своей семье и о грязном пятне позора – недоказанном обвинении в убийстве, преследовавшем его. Он хотел признаться, отчаянно хотел, но неожиданно Присцилла забеременела за месяц до свадьбы, и Айзек увидел ситуацию такой, какой она была на самом деле, – безнадежной.

— Я был эгоистом, Мелоди. Позволил себе фантазировать о нормальной жизни, но какой муж взвалит на супругу и ребенка такую тяжесть?

Он понимал, что обречет Присциллу на жизнь жены подозреваемого в убийстве, а их ребенок будет вынужден расти в тени, брошенной прошлым отца. Рано или поздно правда настигнет их и отравит им жизнь, а еще, не дай бог, они тоже поверят обвинениям и отвернутся от него.

— Полагаю, в конце концов она решила, что я недостаточно их любил, – шепчет Айзек, и мне приходится наклониться, чтобы его расслышать. – Но это неправда. Я ушел, потому что любил их слишком сильно.