Книга Свадьба бывшего, страница 17 – Ольга Слободская

— Ох ты ж ёлки зелёные, — сказала Зоя Петровна тихо. — И вот он, значит, теперь…

— Женится на Алине. Через двадцать девять дней. А я делаю им свадьбу. Потому что если я откажусь, то должна два миллиона четыреста тысяч, а у меня сорок одна тысяча.

Мы помолчали. Борис в углу вдруг сам по себе загудел, пошипел и выдавил в чашку тонкую струйку кофе, будто решил вмешаться в разговор.

— Ну, — сказала Зоя Петровна, вставая. — Раз так, значит, будем делать свадьбу. Самую лучшую. Такую, чтобы они на ней подавились.

— Зоя Петровна.

— Что Зоя Петровна? Я тебе двадцать лет банкеты держала. Я знаю, как это работает. Гость пошёл, стол накрыт, живи. Ты сейчас не женщина, которую бросили. Ты организатор, у которого заказ на миллион двести предоплаты. Вот и организуй. — Она принесла мне чашку от Бориса и поставила на договор, прямо на пункт 7.3. — А плакать будешь потом. В отпуске. Я тебе путёвку куплю в Анапу, с их же денег.

Я засмеялась, впервые за сутки. Кофе у Бориса получился горький и жидкий, но горячий.

Правило организатора номер девять: эмоции клиента это твоя работа, а твои собственные эмоции это твоя проблема. Я его когда-то придумала для ассистентов, которые плакали на чужих свадьбах. Оказалось, оно и для меня годится.

Алина позвонила в субботу утром, с незнакомого номера, и я взяла трубку, не подумав.

— Кать, это я, — сказала она. — Не бросай трубку, пожалуйста. Мне надо с тобой поговорить. Не по работе. То есть и по работе тоже. Можно я приеду?

Я хотела сказать «нет». Я сказала:

— Я в агентстве до двух.

Она приехала в половине одиннадцатого. Зоя Петровна у окна сказала: «Сандалии бежевые, тонкий каблук. Это она», и ушла в подсобку, громко гремя коробками, чтобы мы понимали, что она там и всё слышит. Алина спустилась по нашим четырём ступенькам, огляделась, посмотрела на Бориса, на фикус, на наши стены, обклеенные фотографиями чужих свадеб, и сказала:

— Уютно у тебя.

— Спасибо.

Она села на стул для клиентов, тот самый, на котором вчера сидела Зоя Петровна, и положила на колени сумку, светлую, кожаную, с маленьким золотым замочком. Она теперь вся была такая: светлая, гладкая, дорогая, с маленьким золотым замочком. В школе она носила свитера, которые ей вязала бабушка, и стеснялась их, и я отдавала ей свои джинсы, потому что у неё не было своих нормальных джинсов, а я выросла из них в девятом классе. Она тогда была ниже меня на голову и тоньше в два раза. Теперь она была почти моего роста, если считать каблуки.

— Кать, — сказала она. — Мы взрослые люди. Давай красиво.

— Что значит красиво?

— Ну… без сцен. Без вот этого всего. — Она сделала неопределённый жест рукой с кольцом, и камень опять полыхнул синим. — Я понимаю, как тебе это всё. Мне тоже, поверь. Я вчера весь день думала, может, найти другое агентство, может, Вера Павловна согласится… Но она уперлась. Ты же её знаешь. Если она что решила, всё.

— Я знаю.

— И Макс говорит, ему всё равно.

Я ничего не ответила. Она посмотрела на меня внимательно, будто проверяла, попало или нет.

— Я не знаю, почему ты тогда перестала со мной разговаривать, — сказала она тихо. — Ты не объяснила. Просто пропала. Я думала, может, я что-то не так сделала. Потом поняла: Макс. Ты увидела нас вместе. Кать, я клянусь, мы с ним до маминого инсульта даже не общались. Я к Вере Павловне ездила все эти годы, ты же знаешь, мы с ней дружили, она мне как вторая мама. А потом его вызвали, и… так получилось. Я не хотела. Я долго не хотела. Мне казалось, это предательство. Но прошло четыре года, Кать. Четыре года. Ты сама говорила, что тебе всё равно, что он для тебя умер.