Книга Свадьба бывшего, страница 151 – Ольга Слободская

Я смотрела на это сообщение долго. Ковалиха. Двадцатое июля. Он сказал в письме: «Я буду ждать твоего звонка до двадцатого июля».

Я написала: «Во сколько?»

Он ответил: «В семь».

Я отвезла Мишу на Белинского в шесть. Вера Павловна открыла дверь сама, в фартуке, и из квартиры пахло капустой и тестом. Миша сразу убежал на кухню, к пирогу, и баба Шура, которая сидела на кухне с чаем, сказала ему: «О, Ветров маленький пришёл». Миша сказал: «Я не Ветров, я Зимин». Баба Шура сказала: «Это пока».

Вера Павловна задержала меня в прихожей. Взяла за руку. Посмотрела мне в глаза.

— Он тебе сказал, зачем?

— Нет.

— И мне не сказал. — Уголок рта у неё поднялся. — Но я догадываюсь. Он вчера у меня был. Сидел на кухне до ночи. Как семь лет назад. Только водки не просил. Чай пил. И писал что-то. На листочке. И выбросил. И опять писал.

Она отпустила мою руку.

— Иди, — сказала она. — И помни, Катенька. Лучше знать.

— Я помню.

Ковалиха не изменилась. Улица, круто уходящая вверх от Варварки, старые дома, деревянные и кирпичные вперемешку, липы, булыжник, который в некоторых местах так и не закатали асфальтом. Пятиэтажная хрущёвка, серая, с облупленными балконами, стояла на своём месте, на углу, и у подъезда росла та же сирень, теперь уже отцветшая, с бурыми гроздьями. Машины у подъезда не было. Старой серой «Лады» с вмятиной на крыле. Была его чёрная, большая, с тонированными стёклами.

Я поднялась на четвёртый этаж. Подъезд пах кошками и чьим-то борщом. Наверное, в этом подъезде всегда кто-то варит борщ. На подоконнике между третьим и четвёртым этажом стояла банка из-под горошка, полная окурков. Не та же самая, конечно. Но такая же.

Он сидел на ступеньке. На той самой ступеньке, на которой семь лет назад сидела я. Под дверью однушки, в которой он тогда жил. Сейчас там жил кто-то другой, на двери висел новый коврик с надписью «Welcome» и самодельная табличка «Осторожно, злой кот».

Он сидел, положив локти на колени, и смотрел на банку из-под горошка. Когда я поднялась на площадку, он поднял голову.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

— Садись.

Я села рядом. На ту же ступеньку. Она была узкая, и мы сидели плечом к плечу. От него пахло деревом и чем-то древесным, тем новым одеколоном.

— Я тут два часа сижу, — сказал он. — С пяти. Хотел понять, каково это.

— И каково?

— Плохо. — Он смотрел на дверь с надписью «Welcome». — Холодно, хотя лето. Жёстко. Пахнет борщом. Соседка с собакой прошла два раза. Посмотрела на меня, как на бомжа. Мальчик с самокатом прошёл. Тоже посмотрел.

— Она тебе сказала, что тебя тут нет?

Он засмеялся.

— Нет. Она меня не знает. Она новая. — Он помолчал. — Кать. Ты два часа так сидела. Я был за этой дверью. На полу. Я слышал, как ты дышишь. И не открыл.

— Я знаю. Ты рассказывал.

— Я хочу, чтобы ты знала, что я… что я теперь знаю, каково это. С этой стороны. — Он кивнул на ступеньку. — Это хуже, чем с той. С той было больно. А с этой… с этой одиноко. Страшно одиноко. Как будто тебя нет. Как будто ты стучишь, а мира нет.

Я молчала. Я смотрела на банку из-под горошка.

Он полез во внутренний карман пиджака. Достал что-то. Не коробочку, как я почему-то ждала. Сложенный листок. Тетрадный, в клетку.

— Я хотел написать, — сказал он. — Вчера у мамы. Как тогда. Чтобы ты прочитала. Я написал шесть раз. И выбросил. Потому что понял, что не надо писать. Письма теряются. Их кладут в чужие сумки. — Он развернул листок. Там было написано всего одно слово, его почерком: «Кать». И всё. Он посмотрел на него и убрал обратно в карман. — Я лучше скажу.