Книга Свадьба бывшего, страница 140 – Ольга Слободская

Я не плакала. Я уже наплакалась на второй минуте вальса.

Я достала телефон. Набрала номер. Он взял после первого гудка.

— Кать?

— Я прочитала, — сказала я.

Он молчал. Я слышала, как он дышит. Где-то на заднем плане тикали часы с кукушкой, которая не кукует. Он был у мамы. На кухне. Наверное, на табуретке у окна.

— Я была в гостинице, — сказала я. — В «Откосе». Я напилась на девичнике, мне так казалось, я не знала, что мне что-то подсыпали. Я ничего не помню, с полуночи. Алина отвезла меня туда и сидела со мной. Я проснулась утром в халате. Она сказала, чтобы я тебе не говорила, потому что ты ревнивый. И я тебе соврала. Я сказала, что у неё ночевала. Я не знала ни про какие фотографии. Я не знала, что ты знаешь. Я думала, я вру о ерунде. Прости меня. Прости, что соврала.

Я говорила это в пустом Белом зале, у второго окна слева, глядя на огни на том берегу. Я говорила это семь лет. Каждое слово. Оно лежало во мне семь лет, как это письмо лежало в чужой сумке, и ждало, пока его кто-нибудь откроет.

Он долго молчал.

Потом сказал:

— Я тебе верю.

И больше ничего. Только дышал в трубку. И я дышала. И мы так сидели, он на маминой кухне, а я в пустом Белом зале, и дышали в трубку, и молчали, долго, пока на том конце не скрипнула табуретка и он не сказал тихо:

— Двадцатое июля прошло, Кать. Семь раз. Можно я всё равно приеду?

— Приезжай, — сказала я. — Миша спит в Малой гостиной. С пряником. Его надо отнести в машину.

— Еду.

Он приехал через двадцать минут. Я слышала, как он взбегает по лестнице через ступеньку, как внизу на ходу здоровается с Зоей Петровной и не останавливается. Он вошёл в Белый зал и остановился в дверях.

Я стояла у второго окна слева, с письмом в руке, в тёмно-синем платье, с распущенными волосами, которые сегодня не укладывала.

Он не сказал ни слова. Он прошёл через зал в шесть шагов, по паркету ёлочкой, мимо пустых столов и составленных у стены стульев, взял моё лицо в ладони и поцеловал.

Теперь было можно. Теперь он был ничей жених, а я ничей организатор, и в этом пустом зале, где семь лет назад мы вносили предоплату за банкет, а три недели назад я записывала, где поставить его свадебную арку, не было никого, кроме нас. Он целовал меня так, будто отвечал на письмо, которое я только что прочитала. Будто каждое слово в нём было правдой и он хотел, чтобы я почувствовала это губами. Я уронила письмо, и листы в клетку разлетелись по паркету. Я обхватила его за шею и поднялась на цыпочки, а он подхватил меня и прижал спиной к колонне, к холодному белому мрамору, и я засмеялась ему в губы, потому что колонна была ледяная, а он горячий, и потому что мне был тридцать один год, а чувствовала я себя на двадцать один, на той веранде, в половине второго ночи, без музыки.

— Я тебя люблю, — сказал он мне в висок. — Я пытался перестать. Семь лет. Не получилось.

— Я знаю. Ты писал.

— Я и сейчас не…

— Я знаю, Макс.

Его губы опустились мне на шею, туда, где под ухом билась жилка, и я закрыла глаза, и держалась за его плечи, потому что колени у меня перестали держать. Он шептал что-то, моё имя, ещё что-то, я не разбирала слов. Я слышала только, как стучит его сердце, совсем близко, через рубашку, и как моё стучит ему в ответ, и как где-то далеко, внизу, на набережной, кто-то играет на гитаре.