Книга Свадьба бывшего, страница 12 – Ольга Слободская

Алина посмотрела на неё. Я тоже.

Катя продолжала писать.

Встреча кончилась через час двадцать. Запас в двадцать минут я не рассчитывал, но выдержал. Катя проводила нас до лестницы, сказала, что пришлёт подборку площадок к вечеру и что в субботу или воскресенье можно съездить посмотреть. Она пожала руку Алине. Мне она руку не протянула, просто кивнула, и я кивнул ей, и мы разошлись, как два человека, которые незнакомы, но вежливы.

В машине Алина долго молчала. Она сидела, отвернувшись к окну, и смотрела на Волгу, и вертела на пальце кольцо, которое я подарил ей в декабре, сапфир в белом золоте, выбранный ею самой, потому что у меня, по её словам, «вкус инженера». Я ехал по Верхне-Волжской к Сенной, в пробке, медленно, и слушал, как тикает поворотник.

— Ты в порядке? — спросила Алина наконец.

— В порядке.

— Макс, ну правда. Я понимаю, как это. Я сама чуть со стула не упала, когда её увидела. Нина Аркадьевна, видимо, нашла в интернете, она же не знала… — Она повернулась ко мне. — Хочешь, я поговорю с Верой Павловной? Объясню. Найдём другое агентство, в Нижнем их сотни. Деньги вернём, ну или пусть оставят себе часть, не обеднеем.

— Не надо.

— Почему?

Потому что, если я сменю агентство, это будет значить, что мне не всё равно. А мне всё равно. Мне должно быть всё равно. Я семь лет это проверял, на Ямале, в минус пятьдесят, в вагончике на шесть человек, в больнице у мамы, в кабинете на Рождественской, где у меня теперь стоит стол из цельного дуба, который мне подарил Глеб на открытие компании, потому что сказал, что у человека, который строит склады, должен быть стол, который можно уронить с пятого этажа и он не сломается. Я проверял это семь лет и проверил. Всё равно.

— Потому что это мамин подарок, — сказал я. — Пусть будет, как она хочет.

— А если она хочет не того, чего хочешь ты?

— Аль. Я сказал: всё нормально.

Она снова отвернулась к окну. Я видел в отражении стекла её лицо, и лицо у неё было такое, какое бывает у людей, которые пересчитывают в уме что-то очень важное и боятся сбиться.

Я тогда подумал, что она ревнует. Что ей неприятно. Что любой невесте было бы неприятно, если бы её свадьбу организовывала бывшая жениха, да ещё и бывшая подруга, которая перестала с ней разговаривать два с половиной года назад без всяких объяснений. Я об этом знал. Алина рассказывала, что Катя однажды просто перестала брать трубку, и что она, Алина, так и не поняла почему, и плакала, и потом решила, что не будет навязываться. Я подумал, что Алине больно, и положил руку ей на колено, и она накрыла мою руку своей.

Я много чего тогда подумал. Почти всё было неправдой.

Вечером я поехал к маме.

Она жила всё в той же двушке на Белинского, в доме с аркой, где я вырос, и наотрез отказывалась переезжать ко мне, к нам, в новую квартиру на Нижневолжской набережной, где из окон видно Волгу, а в подъезде есть консьерж и лифт. Она говорила, что в её возрасте лифт это для слабаков, а консьерж это для шпионов, и что она будет жить там, где её знают соседки. После первого инсульта, три года назад, у неё отнялась правая сторона, и полгода она училась заново держать ложку, а потом ходить, а потом писать, и Алина ездила к ней каждый день, а я по вечерам. Потом мама встала, с тростью, но встала, и даже начала снова печь свои пироги с капустой, кривые, но вкусные. А в декабре, перед самым Новым годом, её снова увезли на скорой, и врач сказал «микроинсульт» и «звоночек», и я сидел в коридоре областной больницы на Родионова до утра, а потом поехал в ювелирный на Покровке и купил кольцо.