Книга Свадьба бывшего, страница 10 – Ольга Слободская

Мы сидели на террасе «Верхнего» уже пятьдесят минут, и Алина рассказывала историю нашего знакомства так, как рассказывала её всем, на всех праздниках, своим подругам и моим партнёрам: что мы знали друг друга давно, но по-настоящему встретились у постели моей мамы, когда меня вызвали с севера после инсульта, и что она тогда месяц ездила к маме каждый день, а я приезжал по вечерам, и мы пили на маминой кухне чай из одной кружки, потому что вторая разбилась, а купить новую было некогда. Всё это было правдой. Про кружку тоже. Я только никогда раньше не замечал, как эта история звучит со стороны, если её слушает человек, который знает, кем была Алина для меня до этой кухни. Свидетельницей на моей несостоявшейся свадьбе. Лучшей подругой моей несостоявшейся жены.

Катя слушала и записывала. Почерк у неё не изменился: мелкий, наклонный, буквы будто бегут вперёд и боятся опоздать. Она писала в блокноте ручкой с логотипом своего агентства, белая ленточка на синем фоне, и ни разу не подняла на меня глаза, хотя на Алину смотрела часто и внимательно, профессионально кивая в нужных местах. Один раз, когда Алина сказала про кружку, ручка у неё на секунду остановилась. Потом пошла дальше.

Я смотрел на её руки, потому что смотреть на лицо было тяжелее. Кольца на руках не было. Ни на правой, ни на левой. На манжете рубашки, подвёрнутой внутрь, проглядывал краешек коричневого пятна, как от кофе. Ногти короткие, без лака. Семь лет назад она красила их в бледно-розовый, и я дразнил её, что это цвет поросёнка, а она говорила, что это цвет «пыльная роза» и что я ничего не понимаю в розах.

Я действительно ничего не понимал. Ни в розах, ни в ней.

Первый раз я её поцеловал на той самой пустой веранде, в половине второго ночи, после чужой свадьбы, когда мы танцевали без музыки. Она наступила мне на ногу, засмеялась и подняла голову, чтобы извиниться, и я её поцеловал, не думая, как прыгают с моста в воду. От неё пахло ванилью от свадебного торта и немного потом, потому что она двенадцать часов бегала по залу на каблуках. Она отстранилась и сказала: «Ассистенты не целуются». Я сказал, что она уже не ассистент, потому что гости разъехались. И тогда она поцеловала меня сама. Я потом три года помнил этот вкус, ваниль и соль. На Ямале, засыпая в вагончике под храп пятерых мужиков, я иногда вспоминал его, злился на себя, вставал и выходил на мороз, чтобы выморозить его из головы.

Я её не люблю. Я знал это так же точно, как знаю марку стали по излому. Любовь выгорела давно, ещё в первую зиму на севере. Осталась обида, тяжёлая, как бетонная плита, и носить её было удобно, потому что обида не болит. Болит то, что под ней. Поэтому плиту я не поднимал семь лет и не собирался поднимать сейчас.

— Музыка, — сказала Катя, переворачивая страницу. — Есть у вас какая-то особенная песня? Для первого танца или просто для вас двоих.

— Мы ещё решаем, — быстро сказала Алина. — У меня есть пара идей. Я пришлю.

— Хорошо. — Катя сделала пометку. — Тогда площадка. Я подготовила несколько вариантов, можем съездить посмотреть на этой неделе. Загородные, городские, с верандой, без. С вашим количеством гостей и сроком выбор не огромный, но есть.

— А «Усадьба на Откосе»? — спросила Алина.

Катя подняла голову. Это был первый раз за пятьдесят минут, когда я увидел её лицо целиком, без наклона над блокнотом, и я увидел, как на нём ничего не отразилось. Совсем ничего. Это было самое страшное, что я видел за этот день. Семь лет назад у неё на лице отражалось всё, она не умела врать лицом, только словами. Видимо, научилась.