Книга Пламя греха, страница 136 – Лаура Пеллегрини

— Дамиано, уйди оттуда, — прерывает меня отец из дверного проёма.

— Нет, подожди! Я хочу знать, что, чёрт возьми, происходит! — отвечаю я.

— Ты грязный предатель. Свинья. Никогда больше не хочу тебя видеть! Между нами всё кончено! Ты понимаешь? Всё кончено! — повышает голос Людовика.

— Что ты...

— Пошёл ты на х*й, Дамиано! Пошёл на х*й! — Она толкает меня, плюёт мне под ноги. — Лучше бы я тебя никогда не встречала!

Ви поворачивается ко мне спиной и собирается сесть в машину, когда я хватаю её за руку.

— Объяснить мне не хочешь?! — Я прихожу в ярость. Моё терпение тает со скоростью света, и мне плевать, что Сальваторе сверлит меня взглядом, а отец стоит позади. Я хочу чёртово объяснение. Людовика сердито вырывается из моей хватки, на её лице раздражение и отвращение.

— Объяснение? Ты хочешь объяснения? — рявкает она. — Сам факт того, что ты его требуешь, говорит о том, кто ты есть: трус.

— Садись в машину, Людо! — властно вмешивается Сальваторе. — Lassalu iri. Amuninni. Fangu sunnu chisti cá. (с сицилийского: Оставь. Поехали. Это местная грязь). —

Он смотрит с другой стороны машины на моего смеющегося отца, потом на меня, и я собираюсь ответить тем же, когда Людовика садится в машину и закрывает дверь. А я остаюсь там, как идиот, смотрю через окно на её профиль. Язык прилип к нёбу, от вчерашнего алкоголя пошатывает.

Взвизгнув колёсами, машина быстро уезжает, оставляя облако пыли. Внезапно обрывается пение птиц, а у меня сжимается желудок.

Что, бл*дь, произошло, спрашиваю себя. Что я наделал? Почему у неё была опухшая губа?

Я долго стою и смотрю на открытые ворота в конце аллеи, пока отец не останавливается рядом со мной. Сигарета между губами, руки засунуты в карманы, взгляд острый.

— Вот что бывает, когда не принимаешь перемены, видишь?

— Какие перемены? — спрашиваю я.

Он обнимает меня за плечи, толкает, словно я тот же сопляк, что и раньше.

— Я всё забрал, Дамиано. Отсюда почти до Ликаты, — выпаливает он. Я смотрю на него. Тот же рост, тот же мужественный вид.

— Что ты говоришь?

Он улыбается и приподнимает бровь.

— Как прошла твоя вечеринка?

— Что, бл*дь, ты имел в виду?

Он разворачивает меня к дому.

— Тебе не понравились женщины, которых я выбрал? — спрашивает, оглядываясь через плечо.

— Это территории Риццо. Ты забрал территории…

— И что? — перебивает он меня.

— Как что?!

Отец отвешивает мне пару пощёчин.

— Людовика хотела учиться в Америке, поэтому я дал её отцу разрешение. Он получит Нью-Йорк.

— У-учиться в Америке? Но с каких это пор?!

Отец засовывает руки в карманы и смотрит на меня с той привычной снисходительностью, которую я знаю всю жизнь. Заметный живот, брови густые и сходятся у корня носа.

— Теперь ты человек чести, Дамиано. Ты мой прямой преемник, ты это понимаешь?

— Да, но…

— Забудь о Людовике. Теперь она дочь подчинённого, — продолжает отец, снова обнимает меня за плечи и направляется к дому, как будто ничего не произошло, но для меня это не так. Его слова звучат во мне, как мрачный гул землетрясения.

— Сальваторе… Он один из…

— Четверо, Дамиано, ты правильно сказал. Нас теперь четверо, и ты, мой сын, чертовски выше его по рангу, так что убери с лица это раздражающее выражение недоумения и будь благодарен за то, что я сделал. — Он оставляет меня у фонтана; на пороге дома мать смотрит на нас, скрестив руки на груди. Слова застряли у неё в горле.