Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 369 – Уильям Уилки Коллинз

«Должна сказать, эта старая дама горда, словно Люцифер, – говорит она, – а поскольку в наши дни, при умеренном республиканском правительстве, она смогла спокойно вернуться во Францию, думаю, она может безнаказанно потакать своим устарелым представлениям. Она наша постоянная покупательница, мы ее ценим, поэтому отец предпочел с ней не спорить, однако не стоит доверять этот заказ нашим наемным вышивальщицам. Конечно, у нас сейчас не царство Террора, но все же осторожность никогда не повредит».

«Не повредит, – отвечаю. – А как фамилия этой бывшей эмигрантки?»

«Данвиль, – отвечает гражданка Клерфэ. – Она собирается надеть этот красивый шарф на свадьбу сына».

«На свадьбу?!» – Меня будто громом поразило.

«Да, – говорит она. – А что в этом удивительного? Ее сын, бедняжка, заслуживает семейного счастья на этот раз, с какой стороны ни взгляни. Он вдовец, его первая жена погибла на гильотине во времена Террора».

«А на ком он женится?» – спрашиваю я, еще не придя в себя.

«На дочери генерала Бертелена, он по рождению тоже из дворян, как и старая дама, но по убеждениям добрый республиканец – добрее некуда: старый солдат, который редко бывает трезвым, громко ругается, носит пышные усы, посмеивается над предками и утверждает, что все мы произошли от Адама, первого в мире настоящего санкюлота»^[51].

Гражданка Клерфэ сплетничала подобным образом на протяжении всего обеда, но больше ничего важного не сообщила. Я же со своими привычками полицейского назавтра же решил кое-что разузнать. И вот краткий итог моих открытий: мать Данвиля остановилась в Шалоне у сестры и дочери генерала Бертелена, а сам Данвиль ожидается со дня на день, поскольку ему предстоит сопровождать всех трех в Париж, где в доме генерала будет подписан брачный контракт. Когда я узнал об этом и понял, что сейчас жизненно необходимы решительные действия, я безотлагательно отправился в Париж по делам хозяина, о чем уже говорил вам, а по пути остановился здесь. Постойте! Я еще не договорил. Как я ни спешил, опередить свадебный кортеж мне не удалось. По пути сюда дилижанс, на котором я ехал, обогнала карета, мчавшаяся на полной скорости. Заглянуть в нее мне не удалось, но я увидел, кто сидит на козлах, и это был тот старик Дюбуа. Он промчался в облаке пыли, но это был он, я уверен; и тогда я сказал себе то, что теперь повторяю вам: нельзя терять ни минуты!

— И ни минуты не будет потеряно, – твердо ответил Трюден. – Прошло три года, – продолжил он вполголоса, обращаясь скорее к себе, чем к Ломаку, – три года с того дня, когда я вывел сестру за ворота тюрьмы, три года с тех пор, как я от всего сердца сказал себе: «Я наберусь терпения и не стану стремиться к мести. Небеса видят и слышат наши земные страдания, и если человек наносит кому-то обиду, Господь за все воздаст. И когда настанет день возмездия, пусть это будет день Его мести, а не моей». Я сказал это себе от всего сердца и был верен своему слову – и ждал. Этот день настал, и долг, которого он требует от меня, будет исполнен.

Ломак ответил не сразу.

— А ваша сестра… – несмело начал он.

— Только здесь решимость подводит меня, – серьезно проговорил его собеседник. – Если бы было возможно избавить ее от этого последнего испытания, сделать так, чтобы она ничего не знала, а вся тяжесть этой ужасной задачи легла на меня одного…