Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 368 – Уильям Уилки Коллинз

— Могу – на основании самой неопровержимой и самой красноречивой из улик, поскольку сужу по поступкам самого Данвиля. Вы просили меня ничего не скрывать…

— И снова прошу, нет, настаиваю! Говорите, что у вас за новости, Ломак, говорите без дальнейших предисловий!

— Получайте без предисловий. Данвиль собирается жениться.

Едва Ломак ответил, они остановились на берегу ручья и снова посмотрели друг другу в глаза. Веселое журчание воды по каменистому дну вдруг показалось им на удивление громким, а пение птиц в роще у берега – на удивление близким и пронзительным. Стоял теплый полдень, но порыв ветра вдруг повеял на них холодом, а весеннее солнышко, светившее им в глаза, словно бы заволоклось зимними облаками.

— Пройдемся еще, – негромко предложил Трюден. – Я был готов к дурным вестям, но не к таким. Вы уверены в том, что сообщили мне?

— Настолько же уверен, насколько и в том, что рядом с нами сейчас течет ручей. Послушайте, как я об этом узнал, и вы тоже перестанете сомневаться. Я ничего не слышал о Данвиле до прошлой недели – знал только, что по стечению обстоятельств подозрение в измене и арест по приказу Робеспьера на самом деле спасли ему жизнь. Он попал в тюрьму тем же вечером, когда услышал ваши имена в списке приговоренных у тюремных ворот, я уже говорил вам об этом. И оставался в заключении в тюрьме Тампль, незамеченный в разгар разбушевавшейся за ее стенами политической бури, как и вы оставались незамеченными в Сен-Лазаре, и спасся точно так же, как и вы, благодаря кстати приключившемуся перевороту и свержению режима Террора. Я это знал, а еще я знал, что Данвиль вышел из тюрьмы как невинная жертва Робеспьера, – но больше мне ничего не было известно вот уже почти три года. А теперь слушайте. Неделю назад я сидел в лавке моего хозяина гражданина Клерфэ и ждал, пока мне подготовят нужные бумаги и можно будет забрать их в бухгалтерию, когда вошел старик с запечатанным пакетом и вручил его одному из продавцов со словами:

«Передайте это гражданину Клерфэ».

«От кого?» – спросил продавец.

«Это не важно, – отвечал старик, – но, если хотите, назовите мое имя. Скажите, что пакет принес гражданин Дюбуа».

И ушел. Эта фамилия в сочетании с его преклонными летами заставила меня насторожиться.

Я спрашиваю:

«Этот старик живет в Шалоне?»

«Нет, – отвечает продавец. – Он здесь сопровождает одну нашу покупательницу, пожилую бывшую дворянку по фамилии Данвиль. Она приехала сюда ненадолго».

Можете себе представить, насколько этот ответ потряс и изумил меня. Я задал продавцу еще кое-какие вопросы, но он не смог на них ответить, однако назавтра мой наниматель пригласил меня отобедать с ним (поскольку его брат замолвил за меня словечко, он обращается со мной крайне любезно). Я вошел в комнату и обнаружил, что его дочь убирает свое рукоделие – сиреневый шелковый шарф, на котором она серебряными нитками вышивала что-то весьма напоминавшее герб.

«Если хотите, гражданин Ломак, посмотрите, чем я тут занимаюсь, – говорит она, – ведь отец вам доверяет, и я это знаю. Этот шарф приобрела у нас одна дама, бывшая эмигрантка из древнего дворянского рода, и заказала вышить на нем ее фамильный герб».

«Довольно опасное задание даже в наши благословенные демократические времена, вам так не кажется?» – говорю я ей.