Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 367 – Уильям Уилки Коллинз

Последнюю фразу он произнес с бледной улыбкой и видом человека, который пытается вопреки всему легкомысленно говорить о трудном для него предмете. Однако, договорив, он посмотрел на сестру – и снова на миг помрачнел. Она опять уронила рукоделие на колени и отвернулась, чтобы брат не видел ее лица, но он по дрожи ее стиснутых рук и по проступившим на шее венам прочитал все то, что она не могла от него скрыть: сколь ни гордилась она присутствием духа, оно покинуло ее. Несмотря на три года покоя, она еще не могла спокойно слышать, как ее называют по фамилии мужа, и присутствовать при разговорах о пережитых когда-то страданиях, ужасах и смертельной опасности – и лицо ее, и поза выдавали потрясение. Трюдена это огорчило, но никоим образом не удивило. Он дал Ломаку знак ничего не говорить, встал и взял плащ сестры, лежавший рядом на низком подоконнике.

— Идемте, Роза, – пригласил он. – Солнце ярко светит, сладкий весенний воздух манит прогуляться. Давайте спокойно пройдемся по берегу ручья. Ни к чему держать нашего друга взаперти в этой тесной комнатушке, ведь в нашем распоряжении целые мили прекрасных пейзажей за порогом – есть что показать! Идемте: оставаться в доме в такое утро – измена царице Природе.

Он не стал ждать ответа, накинул сестре на плечи плащ, взял ее под руку и повел к двери. Ломак последовал за ними, он явно посуровел.

«Хорошо, что я в ее присутствии выдал только положительную часть своего бюджета новостей, – подумал он. – Ее сердце еще не успокоилось. Я мог бы сделать ей больно, бедняжке! Мог бы сделать ей очень больно, если бы не прикусил язык!»

Они немного прошлись по берегу ручья, беседуя о пустяках, затем вернулись в домик. К этому времени Роза совсем оправилась и с любопытством слушала, как Ломак с присущим ему суховатым юмором описывает свою жизнь счетовода в Шалоне-на-Марне. У двери домика они ненадолго расстались. Роза поднялась наверх, в свою комнату, а Трюден и Ломак отправились еще немного погулять вдоль ручья.

Они, будто сговорившись, постарались поскорее отойти от домика, хотя не перемолвились ни словом, а затем вдруг остановились и уставились друг другу в глаза – и некоторое время простояли молча. Трюден подал голос первым.

— Спасибо, что решили поберечь ее, – начал он без обиняков. – Она еще недостаточно окрепла и не выдержит известий о новых несчастьях, пока я ее не подготовлю.

— Значит, вы подозреваете, что я принес дурные вести? – спросил Ломак.

— Я в этом не сомневаюсь. Я заметил, как вы посмотрели на нее, когда мы только расселись в гостиной, и сразу все понял. Говорите – ничего не бойтесь, ничего не утаивайте, не тратьте времени на ненужные предисловия. Если Господу угодно после трех лет покоя снова поразить нас, я спокойно встречу любые испытания и, если потребуется, могу придать Розе сил, чтобы и она спокойно встретила их. Повторяю, Ломак, говорите скорее, говорите все! Конечно, это дурные новости, поскольку заранее понятно, что они касаются Данвиля.

— Вы правы, моя плохая новость – это новость о Данвиле.

— Он раскрыл тайну нашего спасения с гильотины?

— Нет, об этом он и не подозревает. Как и его мать, и все остальные, он считает, будто вас казнили назавтра после приговора революционного трибунала.

— Ломак, вы говорите очень уверенно – но вы же не можете точно знать, что он так думает.