Книга Тени Гонконга, страница 8 – Кристен Лэш

А потом ма пропала. Сразу после праздника.

Я думала, может, ее тоже кто-то в зале почитания предков запер, но Старшая Сестра сказала, они там искали.

Если ма похитили бандиты, может, я смогу ее выкупить своими конфетами. Как-нибудь обману бандитов, чтобы они решили, что конфеты стоят хороших денег. Хотя… в историях, которые рассказывает па, бандиты всегда хитрые, как мартышки. Иногда они и есть мартышки.

Старшая Сестра приходит посмотреть, что я делаю.

— Давай в бабки поиграем? – предлагаю я с надеждой.

— Не хочу. Я же не малявка какая-нибудь, – отвечает сестра. – И трогать твои слюнявые конфеты я тоже не хочу.

— Да я их не клала в рот еще! Ну пожалуйста, давай поиграем!

Старшая Сестра смеется, но звучит ее смех невесело.

— Знаешь, что мне иногда кажется? Что ма сбежала, потому что ты слишком противная. От одного звука твоего голоса, Третья Сестра, можно с ума сойти. Да, наверняка именно потому она от нас и сбежала!

Я сжимаю конфеты в кулаках.

— Если ты заткнешься навсегда, может, ма и вернется, – говорит Старшая Сестра и уходит, шаркая ногами.

Мне очень плохо и страшно, как жуку в банке.

Надо будет как-нибудь попробовать одолжить у продавца конфет его деревяшки, заткнуть ими рот сестры или хотя бы мои уши. Хлюпая носом, я складываю конфеты в маленькую блестящую горку, снова и снова пытаюсь сделать так, чтобы горка эта взорвалась, как вулкан, но в конечном счете сама взрываюсь рыданиями. Наша старенькая бабуля вечно твердит, что мне надо научиться есть собственные слезы, как хорошей китайской девочке, – заодно и перестану вечно ходить голодная. Иногда я боюсь: вдруг ма смыло моими слезами?

Ночью, лежа на теплой лежанке возле храпящей Второй Сестры, я опять не могу уснуть. Я почти каждую ночь плохо сплю. Тьма в нашем доме похожа на тьму в зале почитания предков, и я боюсь, что она меня уже проглотила.

Выпустите меня! Пожалуйста, кто-нибудь, выпустите меня!

Я спрыгиваю с лежанки, зажигаю свечу, и все опять становится нормальным. Я знаю, что свечу надо загасить прежде, чем снова лечь. Надеюсь, люди могут жить без сна, а мы просто об этом не знаем.

Я иду со свечой к маленькому столику, где ма занимается своим творчеством. Занималась. Ма художница по бумаге – она может сделать что угодно, лишь бы это было связано с бумагой, от простых набросков до огромных картин и затейливых кукол для театра теней. А теперь ее карандаши, краски и кисточки лежат на столике и ждут, когда она вернется, – как и все мы.

Ма говорила, что когда-нибудь меня научит.

Не думая толком о том, что я собираюсь делать, я на цыпочках подхожу к тому месту, где спит па. У него под боком фотография ма в рамочке. Я осторожно ее поднимаю. На фотографии ма слегка наклонилась, смотрит куда-то мимо фотографа и улыбается. Она красивая, как богиня луны Чанъэ. Если смотреть на фотографию правильно, под нужным углом, можно услышать, как она смеется. Я называю это фотоволшебством.

Держа фотографию в горячих ладонях, я спешу к рисовальному столику и забираюсь на табуретку. Потом хватаю один из карандашей ма и начинаю рисовать на листке бумаги ее портрет.

Увы, на фотографию он не особенно похож.

Закончив рисунок, я даю самой себе крошечное, размером с дынный леденец, обещание: не произнесу больше ни слова, пока ма не вернется. Потому что вдруг Старшая Сестра права и ма ушла из-за меня? Потому что у нее уши заболели от того, что я всегда разговариваю. Или плачу. У ма-то такой красивый голос, будто у нее во рту шелк трепещет. Я бы ни за что не устала слушать, как она говорит. А иногда она пела, и это было еще лучше.