Книга Тени Гонконга, страница 78 – Кристен Лэш

И хотел, чтобы она нашла тело?

У Мей разрывается голова от вопросов.

Но кое-что она все-таки знает: убийца – человек. Мей видела своими глазами, как людям причиняют вред мстительные духи, и их действия совсем не похожи на эту историю. В них нет ничего беспорядочного, кровавого, омерзительного, грязного, нутряного. Они не пачкают рук. И движутся потом дальше, будто ничего не случилось. Так, как двинулся дальше Джордж Мэйденхэйр.

— Мей, – говорит Джейми, произнося ее имя как удар меча сверху вниз. – Мей, есть еще кое-что. Насчет вашей шпильки.

На мгновение Мей кажется, что он хочет сказать, что девушку убили шпилькой Мей – а этого быть не может, потому что до последнего часа шпилька шесть лет не покидала волос Мей.

Но он объясняет: Делию изуродовали, хотя слово «изуродовать» тут не совсем подходит. У нее на спине преднамеренно и обдуманно вырезали длинные изогнутые лепестки. Джейми говорит, что на Делии разрезали блузку и повернули ее на живот, так что он разглядел пион, распластавшийся на теле девушки, сквозь клочья ткани. Даже не приглядываясь, он увидел, что эта сложная задача выполнена уверенно, рукой мастера. Убийца не просто убийца, а жертву не просто убили.

Делию превратили в произведение искусства.

— Кто-то вырезал у нее на спине цветок с вашей шпильки, – повторяет Джейми еще раз, уже медленнее.

Но это не просто рисунок.

Это еще и подпись.

Подпись ма.

Мей, конечно, грамотная. Она не подписывается этим рисунком, как делала ма. Но все равно это ее фирменный дизайн. Все знают его в ее жалком уголке Цзюлуна, и она с почти маниакальным упорством воспроизводит его снова и снова, работая над этим больше, чем на фабрике пластиковых цветов. Вообще-то иногда ей кажется, что она вечно работает над одной-единственной вырезкой, хотя успела сделать сотни – потому что их вечно не хватает, никогда не будет хватать. Потому что нельзя закрыть старые дыры, прорезая новые.

Теперь Мей верит, что Джейми Накамура писатель – просто по его взгляду. Будто его больше интересует рисунок с пионом, чем смерть, будто его больше не волнует возвращение к обычной повседневной жизни и ему просто очень нужно понять, что происходит. Другого выбора у него просто нет.

— Я этого не делала, – говорит она.

— Значит, кто-то хочет вас подставить, – говорит Джейми. – Или посылает вам сообщение. Откуда у вас эта шпилька?

— Это был рисунок моей матери, – говорит Мей, понимая, что спрашивал он не об этом.

Следует пауза; Мей кажется, что всю комнату слегка кренит.

— Понятно, – говорит Джейми. – И где сейчас ваша мать?

Шанхай, август 1942 года

Макс раскладывает карты Таро на гадательном столике.

Судя по его лицу, ему ужасно скучно, и, если бы не руки, которые не перестают двигаться, можно было бы решить, что он уснул с закрытыми глазами. Таро Макса Фридмана не интересует, он купил колоду, только чтобы удовлетворить желания клиентов. Сеансы общения с духами его тоже не особо увлекают, хотя он все время их проводит.

Настоящая его страсть – это работа с гадательным зеркалом, блестящей пластиной черного обсидиана, в которой он может видеть будущее.

У меня такого дара нет. Я ничего не вижу в гадательном зеркале, кроме разве что ночного неба.

— Тебе помочь? – предлагаю я, и Макс улыбается, жестом приглашая меня присоединиться. Новенькие очки кривовато сидят у него на носу. Я часто гадаю, догадываются ли клиенты, насколько он юн. Насколько мы оба юны. Мне теперь двенадцать, ему пятнадцать. Пока мы работаем, он утирает пот, уже выступивший у него на лице, – сейчас лето, и день сегодня похож на подгнивший перезрелый фрукт. Я в который раз отмечаю наросты на подушечках пальцев Макса. До сих пор я знала только одного человека с такими мозолистыми руками – па, моего отца, и у него они были от работы в поле. Но Макс же не может быть из фермерской семьи, правда? Сколько в Мюнхене фермеров?