Книга Попечительница, страница 42 – Наталья Шнейдер

Я перенесла свои записи в ежедневник и взяла чистый лист.

Нет. Прохор Ильич пока останется на месте.

Но теперь ему придется подробно и письменно сообщить, сколько в Сосновке дворов и жителей, сколько зерна лежит в амбарах, сколько скота стоит на господском дворе и чем именно он собирается засевать поля. С указанием имен, количества и сроков.

Врать он, разумеется, продолжит. Пока Прохор надеялся сохранить место, ему было выгоднее подправлять цифры, чем уничтожать хозяйство окончательно.

Зато чем больше он будет врать, тем быстрее сам запутается в собственном вранье. А когда просохнут дороги, я приеду и пересчитаю дворы, коров и стога.

Записку Корсакову с просьбой принять меня по делу попечительского комитета я отправила накануне. Ответ вернулся быстро: его сиятельство будет иметь удовольствие побеседовать с милостивой государыней Анной Викторовной в Дворянском собрании завтра в два часа пополудни. С собой я позвала Белозерову: одна голова хорошо, а две — лучше.

Софья Андреевна, приехав, сразу же предупредила, что сможет помочь мне только с началом разговора. В этот день к ней должен был приехать приказчик из имения, и надолго задерживаться она не могла. Ее человек ехал с оказией и возвращался с ней же, не успеет — придется ей самой устраивать его обратную дорогу и оплачивать почтовых. Спорить я не стала. В конце концов, приказчики окрестных помещиц не обязаны подстраиваться под благотворительные инициативы губернаторши. К тому же я надеялась, что разговор выйдет коротким: не будет же, в самом деле, Алексей Дмитриевич обсуждать каждый стул и каждую свечу. Мне нужно было получить принципиальное согласие и понять, во что оно обойдется мне, комитету или губернаторскому дому. Последнее беспокоило особо: мне еще за масленичный бал не выставляли счет, а в свете никто не играет в одни ворота. И то, что формально дворянское собрание предоставляло свои помещения для балов и прочих увеселений бесплатно, значения не имело.

Прежняя Анна, конечно, не раз была в здании дворянского собрания на Московской, но я сейчас впервые увидела его своими глазами. Три этажа, каменный фасад. Первые два этажа с высоченными потолками и большими окнами, щедро впускающими свет. Третий — и сам пониже, и окна попроще. В этом здании можно было бы разместить не только благотворительную ярмарку, но и весь наш приют, богадельню и городскую больницу, вместе взятые.

Служитель у входа поклонился нам.

— Милостивые государыни, вас велено тотчас провести к его сиятельству.

Прямо от входа наверх вела широкая лестница, на втором этаже располагался огромный бальный зал — я знала об этом из памяти прежней Анны. Однако служитель, приняв одежду, повел нас по длинному коридору первого этажа, куда выходили двери канцелярских кабинетов. Там моя предшественница не была ни разу.

Кабинет Корсакова находился в самом конце коридора, замыкая его. Служитель доложил о нас и почти сразу распахнул дверь. Мы миновали приемную и вошли внутрь.

Кабинет предводителя дворянства был куда просторней губернаторского, и света в нем за счет трех окон, выходивших на три стороны света, было куда больше. Между окнами стояли шкафы с бумагами. На столе у Корсакова лежала раскрытая тетрадь с колонками дат и короткими записями. Я мазнула по ней взглядом, но решила не вчитываться. Однако Корсаков мое любопытство заметил: