Книга Осень со вкусом кофе. Коллекция уютных историй, страница 69 – Софья Ролдугина

Он мимоходом смёл ладонью длинные, пожелтелые сосновые иглы с чёрно-белых столов и отправился дальше. Ему, длинноногому, вся набережная была так, чтоб едва-едва размяться; он и сам не заметил, как очутился в самом конце, у кладбища, куда обычно не доходил, чтоб не бередить раны.

Болотный кипарис побагровел.

Ещё две недели тому назад видны были только редкие сполохи у верхушки, яркие, красно-оранжевые, в тусклой, словно бы припылённой зелени. А теперь он вспыхнул весь. Мощный как столб, что держит небесную твердь… он и цветом напоминал камень, светлый камень высоких берегов, нависающих над морем. Октябрь выдался засушливый, и сейчас корни были обнажены. Аслан приблизился и прижал раскрытую ладонь к стволу; древесина оказалась тёплой и шершавой, несмотря на холод и стынь; под верхним отслаивающимся слоем, серым и мёртвым, был свежий, румяный, как человеческая кожа, и чудилось даже, что кипарис размеренно дышит.

«Тоже старик, – пронеслось в голове. – Как и я».

— Стоишь тут один, – вслух произнёс он. – Первым встречаешь бурю. Где твой род? Я видел кипарисы в предгорьях, там, где по весне ручьи разливаются и на месте дола становится болото. Там их целая семья. Есть и большие и малые… По осени издали кажется, что там пожар. Как тебя сюда-то занесло?

Аслан помолчал. Кипарис, конечно, не ответил ничего. И казалось, что это не потому, что он не мог, а потому, что был слишком гордым для этого. Словно застывший исполин; словно древний витязь, покинутый всеми.

«…Или всех покинувший?»

Налетел порыв ветра, загудел в кроне. Вспомнилось отчего-то, что назавтра обещают шторм, такой злой, какой бывает лишь раз в несколько лет. Это означало, что скоро эта красота облетит, исчезнет… Потому Аслан долго стоял запрокинув голову, глядел, запоминал, чтоб вспоминать зимой, пока в глазах не поплыли багряные пятна, и лишь потом пошёл обратно. И вспоминалась отчего-то, звучала в ушах, как наяву, одна из завиральных историй, что рассказывала невестка.

…А в самом-самом конце набережной, где начинается кладбище, стоит кипарис. И моряки говорят, что тёмными, туманными ночами, когда тонут в непроглядной мгле даже огни маяка, он начинает источать свет, и свет этот указывает путь. Иным – к берегу, где их ждут. Кого-то возлюбленная, кого-то дитя, а кого-то верные друзья… А иным, тем, кого поглотила пучина, к небу.

И свет у него тогда золотой.

— Вот болтушка, фантазёрка, – вслух выругался Аслан, рассердившись на самого себя, что никак не может выбросить из головы эти россказни. – Придумала от безделья! И куда смотрел Данил, когда женился, неужто не мог выбрать кого получше…

Ключи от мастерской были при нём, потому заходить домой он не стал. По широкой дуге обогнул рынок – тамошняя публика ему не нравилась никогда, торгаши как есть, ни стыда ни совести, ни рубля на сдачу – и в охотку прошёлся по бульвару. Тут ледяной ветер утихал, заплутав среди домов и подрастеряв гонор. Осень ощущалась уже не так остро. Когда Аслан поднимал козырёк над прилавком, на бульвар свернула почтальонша, бойкая рыжая вдовушка в чёрном. Он её помнил ещё молодой девчонкой, вертлявой школьницей, и ему казалось, что с тех пор она не очень-то и изменилась… Но сама вдовушка считала, видно, иначе и говорила с ним на равных.