Книга Ягодка для двух мажоров, страница 8 – Тома Глуб

Дважды повторять не надо.

Меня ветром сдуло.

Не то чтобы я внезапно проникся колодцами и крестьянским бытом. Просто под этими ведрами и правда сгибается девчонка с косой — и ноги несут меня к ней куда быстрее, чем мозг успевает сообразить, что я только что наврал взрослой женщине прямо в ее добрые, цепкие глаза. Мачеха у Глеба хорошая, и родственнички у нее нормальные… А я врать не очень и привык, обычно мне это и не нужно.

— Дай помогу, — говорю и хватаюсь за ведро.

Маша поднимает на меня глаза. Серьезные, насмешливые, темно-шоколадного цвета. Скользит взглядом по моей челке, по кроссовкам за полцены ее, наверное, годового… не знаю что тут в ходу. Трудодней, что ли? Стипендии… что ли… Она выглядит младше нас.

— Ты хоть знаешь, с какой стороны за коромысло берутся? — спрашивает.

— Обижаешь. Я в спортзале штангу тягаю.

— А-а. Ну тягай.

И отдает мне ведро. Полное. До краев.

Я героически делаю шаг. Вода качается, выплескивается мне в кроссовок — ледяная, аж дыхание перехватывает, — и я понимаю, что коромысло, оказывается, это не аксессуар для красоты, а вполне себе пыточный инструмент.

Маша смотрит. Молча. И уголок ее губ предательски ползет вверх.

— Тяжело, городской?

— Совсем нет, — вру я, чувствуя, как плечо отваливается. — Это… медитативно.

— Ага. Друг твой вон тоже медитирует…

Оборачиваюсь. Глеб стоит на террасе, прислонившись плечом к резному столбу, и наблюдает за нами с тем самым лицом, которое я слишком хорошо знаю. Лицом человека, который уже что-то для себя решил.

И смотрит он не на меня. И не на ведро…

К ужину я выясняю про эту деревню три фундаментальные истины.

Первая: курицы — твари злопамятные и быстрые. Вторая: «натаскать воды на грядки» — это не один заход, а примерно двенадцать, и к последнему ты начинаешь уважать каждого, кто хоть раз в жизни поливал грядку. Третья — и главная: Маша Глебу зашла. Сильно. Так сильно, что он за весь день не сказал ни одной колкости, а это для него все равно что объявить голодовку.

— Ты заметил? — Глеб ловит меня у рукомойника. Голос тихий. — Она даже не строит из себя кого-то. Вообще.

— В смысле?

— В прямом, — он плещет водой в лицо. — Девки в городе, в клубах под нас прогибаются. А эта… ей, по ходу, вообще плевать, кто мы и сколько у наших отцов нолей на счете.

— И тебя это бесит? — усмехаюсь я. — Или…

Он молчит. Потом фыркает.

— Бесит, — признает. — Жуть как.

Я смеюсь и хлопаю его по мокрому плечу. Потому что вот теперь я узнаю своего кента Глеба. Не того прилизанного мальчика с отцовских ужинов — а живого, азартного, с чертями в серых глазах.

И где-то очень глубоко, под ребрами, тоненько так тренькает: а ведь мне она тоже зашла.

Но об этом я подумаю потом.

Тетя Валя кормит так, будто откармливает нас на убой. Борщ — в тарелках размером с тазик. Божественная картоха со шкварками. Какие-то соленья, от которых щиплет язык и хочется еще. Маша остается ужинать — мать у нее, оказывается, уехала в райцентр до завтра, и тетя Валя «не отпустит ребенка голодной в пустой дом».

«Ребенка». Я кошусь на «ребенка» через стол. Маша уплетает за обе щеки, локоть на столе, коса упала на плечо, и щеки румяные до безобразия. И смеется над тети Валиной байкой так заразительно, что я ловлю себя на том, что улыбаюсь в тарелку, как дурак.