Книга Ягодка для двух мажоров, страница 41 – Тома Глуб

Внизу, на кухне, мама уже гремит кастрюлями — судя по всему, готовит что-то посерьезнее обычного ужина, будто хочет доказать не только гостям, но и самой себе, что справится с любым испытанием, которое подкинет ей эта странная, непонятная взрослая жизнь ее единственной дочери. Я слышу, как она бормочет под нос что-то про то, что «раз уж мажоров кормить, надо и стол приличный накрыть, а то стыда потом не оберешься»… От этой знакомой хозяйственной ворчливости мне становится почти смешно — жизнь, кажется, все-таки постепенно возвращается в привычное русло, просто теперь в этом русле появилось место для двоих новых людей.

Вечер обещает быть долгим.

Глеб

Ужин у Машиной мамы — это, пожалуй, страшнее, чем разговор с отцом в его кабинете после той злополучной аварии. И это я говорю как человек, который лично пережил оба события…

Мы с Ромой готовимся к нему добрых полчаса — если можно назвать «подготовкой» лихорадочные поиски хоть чего-то приличного среди наших чемоданов, забитых футболками и спортивными шортами.

— У меня есть одна нормальная рубашка, — сообщает Рома, роясь в куче вещей с видом полководца перед решающим сражением. — Но она мятая так, будто ее переехал трактор. Дважды.

— Разгладим утюгом тети Вали, — говорю я, вытаскивая из чемодана свою единственную приличную вещь — темную футболку без единого пятна, что уже само по себе достижение после столького времени работы в огороде.

— А если она спросит про наши планы на осень? — нервничает Рома, застегивая рубашку не на те пуговицы и тут же начиная заново. — Что мы скажем? «Простите, Надежда Сергеевна, конкретных планов пока нет, но мы дважды в день таскаем воду и умеем колоть дрова»?

— Скажем правду, — отвечаю я, хотя внутри у меня самого узел из нервов размером с кулак. — Что мы не знаем всего наперед, но точно знаем, что не собираемся ее бросать.

Мы приходим ровно к назначенному времени — с букетом полевых цветов, наспех собранных по дороге (идея Ромы, и, надо признать, неплохая), и с тем самым выражением лиц, с каким, наверное, ходят на защиту диплома перед особо строгой комиссией.

Надежда Сергеевна встречает нас у порога — прямая, собранная, в накрахмаленной блузке, будто это не домашний ужин, а официальный прием в сельсовете. Она окидывает нас долгим, изучающим взглядом, забирает цветы почти без эмоций на лице и молча указывает на стол.

Стол и правда накрыт по-праздничному: наваристый борщ, картошка со шкварками, соленья, пирог с вишней на десерт — видно, что готовилось это все не абы как, а с явным намерением произвести впечатление, хоть и с каким умыслом, понять поначалу сложно.

— Итак, — говорит она, не притрагиваясь к еде, когда мы наконец рассаживаемся, и Маша нервно ерзает рядом со мной, зажатая между двумя своими «женихами», как между двумя огнями. — Двое. На одну девушку. Объясните мне, взрослые, дорогие, городские мальчики, как вы себе это представляете дальше. Осенью. Когда уедете обратно в свою столицу, к своей прежней жизни…

Рома открывает рот. Я вижу по его лицу, что сейчас он попробует отшутиться, как делает всегда в неловких ситуациях, но я успеваю первым, потому что чувствую всем нутром, сейчас не время для его обычного обаяния. Сейчас нужна голая, неприкрытая честность.