Книга Ягодка для двух мажоров, страница 40 – Тома Глуб

Мама долго молчит, переводя взгляд то на меня, то на тетю Валю, и я вижу, как в ней что-то медленно, со скрипом сдается — не сразу, не полностью, но сдается.

— А еще они дрались с местными хулиганами, когда те начали распускать про Машу гадкие слухи, — добавляет тетя Валя тише. — Только не кулаками в этот раз, а умом — вон, Костяна заставили при всех признать, что наврал. Умнее многих взрослых мужиков сработали, я тебе скажу.

— Я не хочу, чтобы тебе было больно, — говорит наконец мама, и голос у нее уже не звенит от гнева, а просто устало дрожит, будто вся эта буря забрала последние силы. — Вот и все, чего я хочу, Маша. Всегда хотела. С самого твоего рождения.

— Знаю, мам. — Я подхожу и обнимаю ее, и она, чуть помедлив, будто разучившись за эти годы принимать объятия, обнимает в ответ — крепко, почти отчаянно, как в детстве, когда я разбивала коленки и прибегала реветь к ней на кухню. — Но дай мне самой решить, от чего мне будет больно, а от чего хорошо. Мне восемнадцать. Не пять лет, чтобы решать за меня.

Она долго вздыхает мне в макушку, а за окном гроза наконец разражается по-настоящему — гром грохочет так, что дрожат стекла, и дождь стеной обрушивается на крышу, на огород, на всю деревню разом.

— Ты правда их обоих любишь? — спрашивает мама тихо, отстраняясь и заглядывая мне в глаза. — Не одного больше другого, не по привычке, а правда обоих одинаково?

— Правда, — говорю я без малейшей запинки. — Не знаю, как так вышло, но именно так и есть.

Тетя Валя поднимается, тактично отходит к печке — якобы поставить чайник, а на самом деле дать нам с мамой еще немного пространства для разговора наедине.

— Приведи их, — говорит мама наконец, тяжело вздыхая и вытирая ладонью повлажневшие глаза. — Обоих. Сегодня же на ужин, раз уж дождь все равно всех загнал по домам. Хочу посмотреть им в глаза, раз вы все за меня уже решили, никого не спросив.

Я киваю, чувствуя, как внутри разливается облегчение, смешанное с новой волной тревоги, потому что понимаю: это еще далеко не согласие. Это только начало долгого, трудного разговора…

Но уже не крик, не запрет, не «чтоб ходили по стеночке», как она говорила в самом начале лета. Уже шанс. Настоящий шанс… и я не собираюсь его упускать.

За окном дождь понемногу стихает, гроза уходит за лес, оставляя после себя мокрые, блестящие крыши и свежий, промытый воздух. Тетя Валя молча наливает нам обеим по чашке чая, садится рядом и, не говоря ни слова, просто гладит меня по руке теплой, шершавой ладонью, и в этом простом жесте больше поддержки, чем в любых словах.

— Ну что, — говорит она наконец с легкой усмешкой, разбавляя тяжесть момента, — пойду предупрежу твоих оболтусов, чтобы умылись и надели что-нибудь приличное. А то заявятся к Надежде Сергеевне на смотрины в грязных майках — совсем ей нервы измотают почем зря.

Я невольно улыбаюсь сквозь остатки слез, представляя себе, как Рома с Глебом будут судорожно рыться в своих чемоданах в поисках хоть чего-то…

Пока тетя Валя накидывает на плечи все ту же кофту и идет через дождевые лужи предупреждать «оболтусов», я поднимаюсь к себе переодеться и по дороге ловлю в зеркале собственное отражение — растрепанное, с покрасневшими глазами, но почему-то удивительно спокойное. Впервые за этот безумный день я не боюсь того, что будет дальше. Боюсь, конечно, ужин с мамой явно не превратится в приятное чаепитие, но это уже не тот липкий страх, что был утром. Это страх человека, который наконец перестал прятаться и готов отстаивать то, что для него важно, даже если для этого придется еще не раз краснеть за столом под пристальным маминым взглядом.