Книга Ягодка для двух мажоров, страница 39 – Тома Глуб

Я стою посреди кухни, оглушенная этим внезапным признанием — впервые за всю жизнь мама говорит со мной об отце так открыто, без привычных полунамеков и резких обрывов темы. И впервые я понимаю, откуда в ней эта вечная броня, этот взгляд, эта готовность видеть беду в любом городском, который хотя бы взглянет в мою сторону…

За окном сгущаются тучи — та самая обещанная с обеда гроза наконец подступает вплотную, — и первые тяжелые капли начинают барабанить по крыше, будто вторя тому шторму, что бушует сейчас у нас на кухне.

Мы стоим друг напротив друга посреди кухни, разделенные не столом даже, а чем-то куда большим, чем-то, что копилось между нами, кажется, все восемнадцать лет моей жизни и только сейчас наконец прорвалось наружу.

— Мам, — тихо говорю я, делая осторожный шаг к ней. — Они не он. Они остались. Вспомни, они дрались за меня, когда Костян начал распускать грязные слухи. Они разгребали эти слухи ради меня, вместо того чтобы просто сбежать в город при первой же трудности, хотя могли бы, у них там своя жизнь, свои дела. Они дома у тети Вали чинят забор, воду таскают, дрова колют — да они за это лето сделали больше по хозяйству, чем иные местные парни за год. Они правда стараются, мам. Дай им шанс доказать, что не все городские — как папа…

Мама долго молчит, глядя на меня уже без прежней паники, скорее устало, будто вся ее злость разом схлынула, оставив после себя только голую, ничем не прикрытую тревогу.

В эту минуту в дверь тихо стучат — и на пороге появляется тетя Валя, запыхавшаяся, видно, бежала всю дорогу от своего двора, накинув на плечи кофту. По ее лицу сразу понятно: она уже все знает, а в такой маленькой деревне иначе и быть не может.

— Надя, — говорит она мягко, без своего обычного командного, привыкшего распоряжаться всем и вся тона. — Можно я скажу пару слов? Не как соседка, а как человек, который эти два месяца наблюдал за твоей дочерью и этими двумя оболтусами куда пристальнее, чем ты можешь себе представить.

Мама молча кивает, опускаясь обратно на стул, который я успела поднять.

— Я тебе так скажу, — продолжает тетя Валя, присаживаясь напротив и складывая натруженные руки на столе. — Я за этими двумя все лето наблюдаю с самого первого дня, как их сюда сослали. Я породу таких мажоров навидалась предостаточно за свою жизнь — у меня ж и в городе родня есть, я знаю, как это бывает. Все как один думают, что деревенская девка — это так, развлечение на сезон, покрасоваться перед местными, покорить сердечко попроще, а потом со спокойной совестью уехать и забыть, как звали. А эти — нет, Надя. Эти совсем другие.

— Валя…

— Дай договорить, — тетя Валя вскидывает ладонь, и в этом жесте столько давней, отработанной за годы решительности, что мама и правда замолкает. — Эти воду носят с рассвета, не жалуясь. Эти дрова колют, хотя раньше, готова поспорить на что угодно, в руках топора не держали. Эти за твою дочь чуть друг другу морды не начистили в первую же неделю знакомства — я сама видела, как они друг на друга волком смотрели, когда еще не разобрались, что делать со своими чувствами. А потом взяли и сдружились назло всякой логике, лишь бы ее не делить, как какую-то вещь на аукционе, а спросить у нее самой, чего она хочет. Я таких городских еще ни разу в жизни не видала, если уж совсем честно тебе признаться.