Книга Ягодка для двух мажоров, страница 14 – Тома Глуб

— Ребята… вон, услышат, — лепечу я. — И вообще… мы только сегодня… я тебя не знаю… ты городской…

— Знаю, — соглашается он. И его ладонь ложится на мою щеку — мокрая, теплая, осторожная. — Знаю, что некрасиво. Что неправильно. Что я тут без году неделя и лезу к тебе, как последний…

Он осекается.

— Но ты меня манишь, — говорит он, и голос у него вдруг хриплый, незнакомый. — Весь этот чертов день. С самого колодца. И я сопротивлялся, честно, целый день сопротивлялся. А больше не могу…

Я открываю рот — то ли возразить, то ли… я сама не знаю что.

И не успеваю.

Потому что он наклоняется и целует меня.

В губы. Прямо в теплой черной воде, под ивой, под россыпью звезд. Сначала я упираюсь ладонями ему в грудь, толкаю, мычу что-то протестующее. А он не давит. Он целует медленно, мягко, давая мне время оттолкнуть его по-настоящему, если я захочу.

А я не хочу.

Вот в чем весь ужас. Я не хочу.

Мои руки сами разжимаются. Перестают толкать — и начинают цепляться за мокрую ткань его футболки. Я закрываю глаза, и мир сужается до его губ, до вкуса вина на них, до того, как его пальцы зарываются в мои мокрые волосы. Вода качает нас, и где-то совсем близко смеется компания, а мне кажется, что мы тут одни. Во всей вселенной.

Когда он наконец отстраняется — на миллиметр, не больше, — я слышу собственное рваное дыхание. Цепляюсь за его футболку на талии и рвано дышу.

— Вот теперь, — шепчет он мне в губы, — точно некрасиво поступил…

А я понимаю, что пропала.

Совсем.

Окончательно.

Маша

Я отстраняюсь первой.

Сердце колотится где-то в горле, губы горят, и я не знаю, что теперь со всем этим делать. Поэтому делаю единственное, что умею в таких ситуациях, — притворяюсь, что ничего не было.

— Так, — выдыхаю и отпихиваю Глеба ладонью в грудь, уже по-настоящему. — Это мы потом обсудим.

Если вообще будем обсуждать…

Он усмехается — понимающе, не споря. И мы возвращаемся к компании как ни в чем не бывало. Будто и не было никакого поцелуя. Будто я сейчас не пропала окончательно.

Хотя пропала, конечно…

Вода теплая, ночь бесконечная, и расходиться никому не хочется.

В какой-то момент мы выбираемся на отмель — мокрые, довольные, в облепившей тело одежде, — и рассаживаемся прямо на песке полукругом. Кто-то достает последнюю бутыль вина. Толян — спички, и мы разводим махонький костерок, больше для уюта, чем для тепла.

— А давайте в «правду или действие»! — предлагает Оля, глаза у нее горят от азарта.

— О-о нет, — стонет Серый. — Прошлый раз ты Витьку заставила бабке Зине в окно мычать.

— И он мычал! — хохочет Настя. — Как корова!

— Я просто артист, — с достоинством отвечает Витек.

Садимся в круг. И вот тут, скажу я вам, начинается лучшая часть ночи.

Первой нарывается Оля — выбирает «действие», и Толян, мстительно щурясь, велит ей съесть жука. Любого. Оля визжит, торгуется, в итоге ест какую-то травинку, клянясь, что это «почти жук», и все орут, что засчитано.

Потом Настя спрашивает у Серого «правду»: правда ли, что он сох по физручке в восьмом классе. Серый багровеет до ушей и пытается утопить Настю в реке. Не выходит.

Все снова ржут.

Доходит до Ромы.

— Действие, — говорит он, развалившись на песке, уверенный, что его, городского, ничем не проймешь.

Толян переглядывается с Серым. Нехорошо так.