Книга Развод. Больше никто мы, страница 89 – Юля Шеффер

Он подлетает ко мне, лицо перекошено яростью, на миг мне кажется, что ударит. Я вздрагиваю. Но он даже не касается меня.

Помнит, видимо, о моем предупреждении.

— Лола тоже была совершеннолетней, когда мы…

— Избавь меня от подробностей, — морщусь с отвращением, отшатываясь от него. — Если не хочешь, чтобы я испачкала своим обедом от «Аэрофлота» твою фирменную футболочку.

Он усмехается, но без веселья:

— Переживу. Но не переводи стрелки — то, что у меня была любовница…

— Была? — изображаю сильно удивление.

Он исправляется:

— Есть. То, что у меня есть любовница, не значит, что ты тоже можешь трахаться не пойми с кем, нося мою фамилию.

У меня перехватывает дыхание. От злости. От мерзости его слов.

— Фамилию? — расширяю глаза. — Ты попрекаешь меня своей фамилией? Если кто ее и запятнал, то уж точно не я! Не я закрутила с дочерью друга за спиной у жены, не я...

— Хватит! — обрывает он, и голос глухо ударяет по стенам.

Мгновение мы смотрим друг на друга. Он тяжело дышит, я стою, сжав кулаки, и думаю только об одном: как мне вообще удалось столько лет жить с этим человеком и не видеть, кто он на самом деле.

— Можешь не переживать. От твоей фамилии я скоро избавлюсь. Как только получим документы на развод. Ничего твоего мне не нужно. Равно как и разрешения, что мне делать и с кем.

Он тяжело смотрит на меня, ничего не отвечая. Потом отступает, давая мне вернуться в палату, что я и делаю.

Прикрыв дверь, делаю глубокий вдох — пусть Гончаров валит ко всем чертям!

Вместе со своей фамилией и Лолитой.

Стою у окна, уставившись в темноту. Больничный коридор, наконец, стих — даже автомат со снэками рядом с палатой перестал раздражающе гудеть. Или гул внутри меня перекрывает его шум.

После разговора с Гордеем у меня трясутся руки. Не от страха или боли — он больше не может сделать мне больно, — а от бессилия. От того, что, даже оказавшись виноватым, он находит, как перевернуть все с ног на голову и обвинить меня.

Мысли, как водоворот, затягивают меня в свою пучину, снова и снова возвращая к словам Гордея, к выражению его лица и искривленным губам, к его надменной интонации, когда он прорычал:

«Ты не можешь трахаться не пойми с кем, нося мою фамилию».

Как будто его фамилия — это что-то священное или хотя бы драгоценное. Как будто он наградил меня ею, одарил, а я оказалась недостойна подарка…

А ведь когда-то я даже гордилась, что стала Гончаровой, стала его женой.

«Красивая пара», говорили все. «Гордей любящий и надежный муж».

И я верила.

Верила, что он верный и честный, что у нас все по-настоящему, что мы искренне любим друг друга. Оба. А он уже тогда, наверное, смеялся мне в спину.

А теперь этот любящий и верный запрещает мне жить так, как я хочу. Приписывает себе право решать, с кем мне быть, а с кем нет. Когда сам… сам…

Я прижимаю ладони к лицу, потому что злюсь так сильно, что готова снова сорваться. А мне нельзя.

Нельзя быть слабой.

Нельзя позволить Гончарову управлять моими чувствами.

Я глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю. Надо успокоиться. Сейчас все неважно. Все, кроме Наташи. Ради нее я здесь. Ради нее я должна быть спокойной и сильной. И не поддаваться на дешевые провокации.

Но совсем ни о чем не думать я не умею. И, перестав гонять мысли о последнем разговоре с мужем, я некстати вспоминаю о том, как странно он повел себя, увидев Князева. Точнее — меня с Князевым. Он казался уязвленным и раздраженным так… как будто он ревнует…