Книга Развод. Нас не вернешь, страница 52 – Юля Шеффер

— Когда Слуков вернулся, я был готов подписать что угодно. Я уже почти не соображал, с трудом его видел, цепляясь за остатки сознания. Я понимал, что реально умру, если немедленно не попаду в больницу, и я нацарапал свою подпись на всех бумагах, что Матей мне подсунул. Как оказалось, там были документы не только по фирме, но и по продаже ему отцовской квартиры — видимо, он решил отобрать у меня всё. Но я не знал про квартиру, я узнал только здесь, от тебя, Полин.

Он вновь делает паузу и поднимает глаза на свою мать. Я тоже перевожу взгляд на нее, и во мне тут же поднимается желание ее обнять — на свекрови просто нет лица. За перенесенные страдания она уже простила сыну все те, что перенесла по его вине сама…

Она простила, но не я. Хоть его история звучит очень киношно, сюрреалистично, я не думаю, что Воронцов врет — не такой он хороший актер. Да и выдумщик так себе, даже сказку для Таськи нормальную никогда не мог сочинить.

Я верю ему, верю, что это правда, но тот факт, что его предательство вышло ему боком, не отменяет для меня того, что со своей семьей он обошелся ужасно. Со мной, со своей матерью, с Тасей…

И продолжает обходиться.

Он знал, насколько опасно быть владелицей этой фирмы, которую Слуков так хочет заполучить, и все равно отдал ее мне. А теперь отказывается ее у меня забирать. Это… низко и подло! Так может поступать только настоящий трус и эгоист.

— Мама, прости, я не знал, что они тебя выселили, — повернувшись к ней, он хватает ее руки.

Я отворачиваюсь — не могу на это смотреть.

— Но почему ты не звонил? — спрашивает Анна Степановна с надрывом и слезами в голосе.

— Когда я вышел из больницы после черепно-мозговой, они отправили меня туда еще раз. Били и пинали ногами за то, что узнали — я не был владельцем «Пивберри» и не имел права переписывать ее на Слукова. Не убили чудом — им помешали, кто-то неожиданно появился в подворотне, где они меня поймали. Я был весь переломан и провалялся на койке еще дольше, чем в первый раз.

— Странно, что в третий раз не добили, — не удержавшись, хмыкаю я, за что удостаиваюсь укоризненного взгляда свекрови.

Мне становится стыдно. Но не за свои слова, а за то, что сказала их при ней. Не должна была. Но извиняться не буду.

Воронцов смотрит на меня.

— Может, и хотели, но меня вывез тот самый решала. Я связался с ним, когда мне стало лучше. Понял, что живым они меня не выпустят, и обратился за помощью. Потом я затаился на какое-то время, обзавелся охраной. А потом набрался смелости и пришел к тебе.

— Не смелости ты набрался, Воронцов, а наглости, — возражаю я, качая головой.

— Мне жаль, что я подверг вас опасности, но теперь ты знаешь, что иначе я бы не выжил.

— А твой сын? — переводит внимание на себя Анна Степановна.

— Он мне не сын, — резко суровеет выражение лица и голос Воронцова.

Он даже руку свою из ладони матери выдергивает.

— Но он похож на тебя как будто это ты! — возражает свекровь. — Мое сердце не обманывает…

— Да, Антон, — поддакиваю ей я, — почему ты так уверен, что ты не его отец? Ты делал тест?

— Нет, не делал, — отрезает он жестко. — Просто знаю, что он не мой. Не может быть моим.

— Не может или ты не хочешь, чтобы был? — догадываюсь я.

— Не может!

Я долго смотрю на него, он на меня. Не моргая, с вызовом — он твердо уверен в своей правоте. Он убедил себя в том, что мальчик — не его. Я снова качаю головой, не веря, что можно быть таким…