Книга После измены. Вам меня не сломать, страница 16 – Юля Шеффер

Нет, пусть избавит меня от своей речи. Тем более, он уже начинает ее со лжи.

— Нет. Я не хочу тебя слушать, — хрипло выдыхаю сорванным голосом. — Давай без скандала. Просто собери свои вещи и уходи! Постарайся все забрать за один раз. И не забудь оставить мне ключи от квартиры.

Мы живем в квартире папиных родителей, и разделу при разводе она не подлежит. Машина, счета, на которых далеко не миллионы — да, делятся, а эта квартира — нет.

И Эдик не спорит со мной. Понимает, что я права. Он лишь опускает голову и начинает спешно утрамбовывать вещи в чемоданы, пакеты и какие-то коробки, чудом оказавшиеся в нашей кладовке. А потом долго ходит из комнаты в комнату, то ли проверяя, все ли он забрал, то ли прощаясь с нашим семейным гнездышком.

— На развод я подам сама. Проконсультируюсь с юристами, как это лучше сделать, — сообщаю о своем решении, когда Эдик поднимается за последними коробками.

Он никак не комментирует услышанное, зато делает ответный ход.

— Раз ты остаешься здесь, то я забираю машину. Думаю, это по справедливости.

Черта с два я вижу в этом хоть толику справедливости, но пока не возражаю, просто хочу, чтобы он поскорее свалил! Все равно последнее слово останется за судом.

Так в итоге и происходит.

Больше всего меня в сложившейся ситуации тревожат родители.

Как им сказать? Как объяснить?

Одно дело — узнать, что твой зять изменяет дочери с кем-то на стороне. Однозначно, это подло и мерзко! Но… когда он все это проделывает вместе с другой твоей кровиночкой… Какими словами назвать это?

Как понять?

Как жить после такого предательства?

Делать вид, что ничего не случилось?

Это невозможно.

Волей-неволей маме и папе придется делать выбор между нами. Между мной и Аглаей. Потому что я не прощу предательства сестре — надо бы отвыкать называть ее сестрой даже мысленно, она дочь моей сестры, подлая и лживая дрянь, а не родная мне, — и общаться с ней, как раньше, не собираюсь. Для меня ее больше не существует.

И ее, и Эдика.

Но что родители смогут так же вычеркнуть ее из своей жизни, я не уверена. Ведь она — единственное, что осталось им от старшей дочери, и они воспитали ее тоже как дочь. Это трудный выбор.

Как же больно от всего этого! Дни идут, почти две недели, а легче не становится.

Как все сложно!

Но сейчас я хочу только одного, чтобы родители до своего возвращения из санатория ничего не узнали про случившееся. Чтобы Аглая им не ляпнула про наши новости вскользь по телефону, а потом не смотрела вокруг испуганными глазами. Как она это умеет и частенько практикует.

И каждый мой разговор с мамой сейчас напоминает осторожную прогулку по минному полю. Десять раз теперь думаю, прежде чем что-то ей сказать.

— Что-то ты грустная, дочь? — волнуется мама во время нашего очередного разговора.

— Работы много. Ты же знаешь — у меня новая должность, нагрузка сумасшедшая, во все нужно вникнуть, — отмазка так себе, но на маму она действует.

— Ты уж там сильно не усердствуй, Томочка, — наставляет она меня. — Работа, конечно, важна, но семья для женщины — важнее. Работу при желании всегда можно поменять, а вот семья — это уже навеки вечные.

Так легко, одной фразой, мама без ножа вскрывает мне грудную клетку. Навеки вечные! Ха-ха!

Как же она будет разочарована своими девочками, когда все узнает.