Книга (НЕ)Бывшие. Богом данные, страница 41 – Дора Шабанн

— А ее не Нонна ли зовут? — уточнила, отставляя пустую чашку.

— Да бог ее знает. Хочешь, посмотри в интернете. Она и сейчас профессором у Ивченко на кафедре. Но тогда Парланд бегал здесь по потолку, правда, при закрытых дверях, как же — позор доблестному предку, — усмехнулась Аглая Семеновна, доливая мне щедро сдобренный валерианой и мятой настой.

А я лишь поморщилась при упоминании идола, а не человека даже.

— В общем, долго ли, коротко ли, а узнала я для тебя в кадрах главное: единственная здравствующая родственница Альфреда Александровича — двоюродная бабка, которая его вырастила, Мария Фёдоровна Ланд. Вот её адрес.

И протянула мне листочек бумаги, хитро подмигнув:

— Уж кто — кто, а любимая бабушка наверняка в курсе всех дел внука, да и, в конце концов, пора бы ей узнать, что она станет в скором времени прабабушкой.

Так я двадцатого сентября и оказалась во дворе одного из старинных зданий, расположенных на Московском проспекте. Да, долго собиралась, но могла и вообще не дойти, если бы не строгий и ожидающий взгляд коллег.

Стояла посреди тихого, ухоженного дворика вся ужасно переживающая одномоментно о тысяче бесполезных и бессмысленных вещей: а вдруг он там, а что я скажу, а хорошо ли выгляжу, а что мне ему ответить, если он захочет участвовать в жизни ребенка, а если потребует сделать аборт? Как ему объяснить, что мне ничего не надо, просто я хотела, чтобы он был в курсе? Так ничего и не надумав толкового, в подъезд просочилась, благодаря выходившему мальчику из доставки, поднялась на третий этаж и с замиранием сердца нажала на кнопку звонка.

Дверь мне открыла очень худая древняя дама в платье, кажется, прямиком из позапрошлого века. Внимательно оглядела меня своими маленькими выцветшими глазками и сморщила нос, будто у кучи мусора стоит:

— Ты, я полагаю, Люба из-под Архангельска? Ну что ж, не скажу, что рада видеть. Надеялась, в тебе достаточно понимания жизни, чтобы не демонстрировать людям свой позор и не лезть к Альфреду. Деревенская замарашка ему не ровня.

Я даже сказать ничего не смогла, так и стояла, вытаращив глаза и раскрыв рот. Ну, точно деревенская дурочка, ага.

Мария Федоровна махнула на меня рукой, словно отгоняя надоедливую муху, и презрительно процедила:

— Так что не вздумай показываться внуку на глаза, когда они с молодой супругой вернутся из свадебного путешествия.

Рот мой раскрылся шире, являя всему миру вовсе не обиду, а бесконечное изумление.

— А что ты удивляешься? Конечно, женой Альфреда стала девушка воспитанная, невинная, из приличной и состоятельной семьи. С такой и в обществе показаться не стыдно. Тебе же со своим позором и бастардом лучше бы скрыться в какой-нибудь дыре, вроде той деревни, из которой ты явилась.

И она с треском захлопнула передо мной дверь.

За все это время я так и не проронила ни слова. Да и слышала ее, откровенно говоря, плохо из-за крови, бухающей в ушах. А сколько было пустых переживаний, что сказать, да?

Я не помню, как добралась в тот вечер до своей комнаты в общежитии. И воспоминания, как рыдала всю ночь, тоже подёрнуты дымкой. Наверно, беременные гормоны пытались меня защитить. А под утро мне пригрезился в мутном мареве Кирилл Азаров, глядящий на меня презрительно и с обидой.

Оторвав тяжелую голову от подушки на звон третьего будильника, приняла трудное, но необходимое решение.