Книга Чайная роза Босфора, страница 31 – Мария Шарикова

— А теперь? — спросила я.

— Теперь я знаю, что за Босфором есть Париж, Лондон, Петербург. Но здесь, — он коснулся пальцами груди, — здесь Босфор остался границей. Границей моего мира и всего остального. Я принадлежу этому берегу, хотя часто не хочу этого признавать.

Я ничего не ответила, потому что не знала, что сказать. Но позже, уже лёжа в своей постели, я долго думала над этими словами. Он сказал мне что-то важное, то, чего не говорил никому. И я не знала, что с этим делать.

А утром всё снова вернулось на круги своя: вежливые вопросы за завтраком, короткие ответы, деловое расписание. Но теперь я знала, что под этой холодной оболочкой живёт человек, который помнит, как мальчиком смотрел на Босфор и думал, что это край света. И это знание грело меня, так же, как грело знание о том, что Айше смеётся в хамаме, прикрывая рот ладошкой, и что Гюльназ-ханым разбирается в балансе вкусов не хуже, чем я разбираюсь в чае.

Я обживалась. Медленно, шаг за шагом, но всё же обживалась. И когда однажды утром я поймала себя на том, что напеваю мелодию из турецкого сериала, разбирая свои новые платья в шкафу, я поняла, что больше не чувствую себя чужой.

Я всё ещё была зрителем в чужой драме. Но уже примеряла на себя костюм героини.

Спустя три недели после свадьбы я поймала себя на том, что просыпаюсь с мыслью не «за что мне это», а «что сегодня будет на завтрак».

Это было важным признаком. В моей прошлой жизни, там, в двадцать первом веке, я оценивала своё психическое состояние именно по утренним мыслям. Если первой мыслью было «кофе» — значит, день ожидался рабочий и ровный. Если «Господи, опять» — следовало взять выходной и пересмотреть пару серий какого-нибудь сериала. А если «что сегодня будет на завтрак» — значит, жизнь налаживалась, и подсознание уже не кричало о помощи, а довольно мурлыкало в предвкушении маленьких радостей.

Здесь, в Константинополе, сериалов не было, кофе я пока только пробовала (и он мне, честно говоря, не слишком нравился. Слишком густой, слишком горький, слишком резкий после тонких чайных оттенков, к которым привык мой язык технолога), зато завтраки были великолепны. Сегодня Дуняша, уже успевшая сдружиться с местной кухаркой, принесла мне поднос с белым овечьим сыром, свежим экмеком(турецкий хлеб, чем-то похожий на наш батон), оливками и маленькой чашечкой чая, заваренного по моему собственному наставлению. Я сделала первый глоток и удовлетворённо кивнула: уже лучше. Кухарка наконец перестала кипятить воду до состояния пара и научилась прогревать заварочный чайник перед тем, как засыпать в него лист. Маленькая победа, но из таких побед и состояло моё обживание в этом доме.

— Княжна, вы бы поторопились, — сказала Дуняша, поправляя складки моего платья на спинке стула. — Гюльназ-ханым велела передать, что нынче утром у неё важный разговор с вами.

Я отставила чашку. Важный разговор с Гюльназ-ханым мог означать всё что угодно: от новой примерки платьев до очередного наставления о том, как подобает вести себя жене паши. За эти три недели я уже усвоила, что мать Эмира была женщиной, которая никогда не говорила просто так. Каждое её слово имело вес и цель, и если она звала меня утром к себе, значит, у неё созрело какое-то решение, которое она собиралась до меня донести.