Книга Чайная роза Босфора, страница 30 – Мария Шарикова

Бывали в моей новой жизни и другие маленькие открытия. Я узнала, что османские женщины не сидят без дела. Они управляют хозяйством с такой эффективностью, которой могло бы позавидовать иное предприятие двадцать первого века. Гюльназ-ханым каждое утро принимала доклады от экономки, смотрела счета, проверяла кладовые и отдавала распоряжения насчёт обедов, уборки, ремонта и слуг. Айше, несмотря на свою юность и кажущуюся легкомысленность, отвечала за гардероб матери и за переписку с родственниками. А Лейла, как я постепенно поняла, вела дела Эмира. Его корреспонденцию, его записи, его деловые встречи, и делала это так свободно, словно занималась этим всегда. Она знала французский не хуже самого Эмира, могла написать письмо под диктовку на турецком, арабском и итальянском и разбиралась в политике не хуже любого дипломата.

Я поначалу наблюдала за ней с настороженностью, всё-таки мой опыт просмотра турецких сериалов подсказывал, что красивая женщина в доме мужа, не связанная с ним узами родства, это всегда проблема, но постепенно настороженность сменилась чем-то другим. Уважением? Да, наверное. Лейла не пыталась мне вредить, не строила козней, не делала колких намёков. Она просто была рядом. Компетентная, спокойная, немного отстранённая, но неизменно корректная. И я решила, что пока этого достаточно.

Что касается Эмира, он оставался для меня загадкой.

За эти первые недели нашего брака я видела его не так часто, как можно было бы ожидать. Утром он уезжал по делам. То во дворец, то в военное министерство, то на встречу с иностранными послами, и возвращался домой только к вечеру, иногда уже затемно. Мы встречались за ужином, и эти встречи были вежливыми, но короткими: он спрашивал о моём здоровье, я отвечала, что здорова, он спрашивал, как мне нравится в Константинополе, я отвечала, что нравится, и на этом беседа иссякала. Он не делал попыток узнать меня ближе, я не делала попыток навязываться ему в собеседницы, и между нами сохранялась та прохладная дистанция, которая была установлена с самого первого дня.

Но время от времени что-то менялось. Он вдруг задавал вопрос, неожиданный, не относящийся к погоде или здоровью, и я понимала, что он наблюдает за мной гораздо пристальнее, чем показывает. И я начинала отвечать. Подробнее, чем собиралась, и ловила себя на том, что мне интересно его слушать. У него был острый ум и своеобразное чувство юмора. Сухое, немного ироничное, и он умел слушать так, как мало кто умеет: не перебивая, не торопясь с выводами, впитывая каждое слово.

Однажды вечером, когда после ужина все разошлись, я задержалась в гостиной, просто сидела у окна и смотрела на огни на том берегу Босфора. Эмир вошёл неожиданно, видимо, думал, что комната пуста, и, увидев меня, на мгновение замер.

— Простите, — сказал он. — Я не хотел мешать.

— Вы не мешаете. Я просто смотрю на огни.

Он помедлил, затем подошёл к соседнему окну и остановился там, заложив руки за спину. Некоторое время мы оба молчали, и в этом молчании было что-то неожиданно уютное, не неловкое, как раньше, а почти мирное.

— Когда я был мальчиком, — заговорил он вдруг, не поворачиваясь ко мне, — я думал, что Босфор это граница мира. Что за ним ничего нет. Европа, о которой мне рассказывали, казалась выдумкой, сказкой, которую сочинили, чтобы пугать детей.