Книга Чайная роза Босфора, страница 12 – Мария Шарикова

Вторая женщина, девушка лет двадцати с небольшим, с очень тонкими, почти кукольными чертами лица, неохотно отодвинулась на диване, освобождая мне угол. Она была хороша собой: бледная кожа, чёрные как смоль волосы, заколотые на затылке золотым гребнем, большие карие глаза, в которых светилось сейчас откровенное любопытство. Оно было не враждебным, но и не дружеским. Так смотрят на неизвестное животное, которое привезли в зоологический сад: интересно, но лучше не подходить близко.

— Моя сестра, Айше, — коротко представил её Эмир.

Айше не произнесла ни слова. Она только наклонила голову, блеснув золотым гребнем в волосах, и снова уставилась на меня своими огромными глазами. Я заметила, что одета она по-европейски в шёлковое платье нежно-розового цвета с пышной юбкой, но на диване она сидела по-турецки, поджав ноги, что придавало её облику совершенно особую, непривычную глазу грацию.

Я опустилась на предложенное место и едва не провалилась в подушки. Диван оказался куда мягче, чем можно было предположить по его внешнему виду, и мне пришлось приложить усилие, чтобы удержать спину прямо, не опираясь на эту коварную конструкцию. Кажется, Айше заметила мою неловкость. В её глазах мелькнула искорка сдерживаемого смеха.

А третья женщина, та, что сидела чуть поодаль, на отдельном низком пуфе, смотрела на меня иначе.

Ей было, наверное, лет двадцать пять, может быть, чуть больше. У неё была очень светлая, почти оливковая кожа и глаза цвета тёмного мёда. «Глаза, в которых светилось что-то глубокое и непонятное, как в чашке хорошо заваренного улуна. Её густые и вьющиеся волосы, были не убраны под платок, а свободно лежали на плечах, перехваченные с одной стороны маленькой бриллиантовой заколкой. Одета она была богаче, чем Айше, но скромнее, чем Гюльназ-ханым: платье из шёлка густого гранатового цвета, пояс с золотой пряжкой, несколько перстней на пальцах, в ушах — гранатовые серьги.

Она была очень красива. Той тихой, уверенной красотой, которая не нуждается в том, чтобы её подчёркивали. И она смотрела на меня так, как не смотрели ни Гюльназ-ханым, ни Айше: не с любопытством, но и без враждебности. С каким-то сложным, многослойным чувством, в котором я не могла разобраться сразу.

Эмир не представил её.

Он вообще не взглянул в её сторону, пока говорил о чём-то со слугой, и это молчание сказало мне больше, чем любые слова. Я вспомнила дядюшкино «слывёт повесой» и подумала: да, вот оно. Если эта женщина здесь, и если она не сестра, не мать и не служанка, то логика подсказывала только одно объяснение.

Она была кем-то, кто был здесь до меня. И, возможно, останется после.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. не ревность, нет. Какая может быть ревность к человеку, которого я вижу второй раз в жизни? Скорее это была досада. В сериалах, думала я, героиня в такой ситуации гордо вскидывает голову и произносит какую-нибудь язвительную фразу, от которой соперница бледнеет, а герой понимает, что перед ним — его судьба. Но в реальности, под пристальными взглядами трёх незнакомых женщин в чужом доме на берегу Босфора, мне хотелось только одного: чтобы поскорей принесли чаю.

И чай принесли.

Слуга внёс поднос с маленькими стеклянными стаканчиками, вставленными в медные подстаканники с изящной чеканкой. Рядом стояла сахарница с колотым сахаром и тарелочка с лукумом — розовым, обсыпанным сахарной пудрой.