Книга Чайная роза Босфора, страница 15 – Мария Шарикова

Когда дверь за служанкой закрылась, я села на край этой чужой кровати и закрыла лицо руками. Дуняша уже возилась в углу, распаковывая саквояж, и что-то причитала себе под нос, но я не слушала.

Я думала о том, что этот дом вовсе не тот романтичный особняк из сериала, где красивый паша ждёт свою возлюбленную у окна. Это поле боя. Здесь есть мать, которая оценивает меня как товар. Сестра, которая пока не решила, как ко мне относиться. И женщина по имени Лейла, которая, кажется, была здесь задолго до меня и не собирается уходить.

И есть мужчина с глазами цвета штормового неба, который смотрит на меня то как на дипломатический груз, то как на загадку, которую ему не терпится разгадать.

Я не знала, кто из них опаснее.

Но я знала одно: в моей прошлой жизни я пересмотрела достаточно турецких сериалов, чтобы понимать — в таких домах не бывает скучно. Здесь плетутся интриги, здесь за каждым словом стоит подтекст, здесь любовь и ненависть ходят рука об руку, и если ты хочешь выжить, ты должна играть по местным правилам.

Или придумать свои.

Я опустила руки и оглядела комнату. Шёлк на стенах. Резная ширма в углу. Окна с мушарабиями, сквозь которые пробивается свет. И далеко внизу, за кипарисами, — серая гладь Босфора, расчерченная треугольными парусами фелюг.

Я улыбнулась впервые за этот долгий, бесконечно долгий день.

— Что, барышня? — спросила Дуняша, заметив перемену в моём лице.

— Ничего, — сказала я. — Просто подумала, что здесь будет интересно.

Дуняша посмотрела на меня с плохо скрытым ужасом, но ничего не ответила.

А я продолжала улыбаться, потому что впервые за долгое время почувствовала не страх, не отчаяние, а азарт. Азарт игрока, который получил на руки сложные карты и теперь прикидывает, как их разыграть.

Я смотрел, как она уходит.

Она поднималась по лестнице медленно, всё с той же неестественно прямой спиной, которая поразила меня ещё на пристани. Спина княжны Вяземской не гнулась. Ни под тяжестью дорожного платья, ни под тяжестью обрушившегося на неё чужого мира. Это было первое, что я заметил, когда она спускалась по трапу парохода. Это была не испуганная девица, не надменная аристократка, а нечто среднее, чего я никак не мог определить. Она держалась так, словно прибыла не в османскую столицу, а на заседание военного совета, где каждый взгляд имеет значение и каждая ошибка может стоить жизни.

Я не ожидал этого. Я вообще не ожидал от этого брака ничего, кроме хлопот.

Когда султан Абдул-Меджид вызвал меня к себе два месяца назад и объявил, что переговоры с русским императором увенчались успехом и что одним из условий нового торгового договора станет мой брак с русской княжной, я выслушал его молча. Да и что я мог сказать? Султан не спрашивал моего согласия. Он просто ставил меня в известность. Точно так же, как я десять лет назад был поставлен в известность о том, что отправляюсь в Париж для обучения военному делу, а пять лет назад о том, что возвращаюсь в Константинополь и принимаю командование над полком. Жизнь османского генерала, даже если он носит европейский мундир и читает Вольтера в подлиннике, никогда не принадлежала ему самому. Она принадлежала султану, империи и долгу. И именно в таком порядке.