Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 119 – Лана Фрейтаг

— Ну вот и все, теперь ты можешь ехать домой, — сказал он.

Только я уже не была уверена, где мой дом.

Я не ответила ему тогда. Постояла у забора, посмотрела вниз на белую долину и сказала, что надо снять белье, оно с ночи стоит колом. Дато кивнул, как будто это был ответ, и, наверное, это и был ответ, только ни он, ни я не хотели его вслух разбирать.

Следующие дни в доме прошли странно. Все делали обычные вещи и все время ожидали звонка телефона. Тамрико отменила двух клиенток в Местии и вместо этого перекрасила себе корни, потому что руки надо было куда-то деть. Бебо лежала два дня, как велел врач, потом встала и молча пошла к печке, и никто не рискнул сказать ей ни слова. Мура каждое утро в шесть скребся в дверь сарая, и я вставала и открывала, потому что мне все равно не спалось.

Три недели, такой срок назвал Бесо.

На четвертый день телефон зазвонил в половине девятого утра, когда я стояла у мойки и отмывала кастрюлю из-под мчади. Номер был московский, я его не знала. Я вытерла руки о фартук и вышла с трубкой в сени, потому что на кухне были все.

— Соколова Надежда Викторовна?

Голос был женский и старый. Не дрожащий, а именно старый, из тех, которые сорок лет диктуют людям, где ставить подпись.

— Да.

— Меня зовут Елена Аркадьевна Ветрова. Я нотариус. Вы, я думаю, уже знаете мою фамилию.

Я села на ящик у стены, прямо под свою красную куртку. Она так и висела на гвозде, на том же месте, куда я ее повесила в последний раз.

— Очень хорошо знаю, — сказала я.

— Я буду краткой, не займу много времени. — Пауза, короткий сухой вдох. — Сегодня утром я подала заявление. Сама. В следственный комитет, по своей конторе, по доверенности от одиннадцатого июня. Я ее удостоверила. Я лично.

Я слушала гудение проводов и не понимала, чего она от меня хочет.

— Елена Аркадьевна...

— Дайте я договорю, мне это делать непросто. — Она сказала это так, как говорят человеку, который в кабинете полез перебивать. — В моей конторе женщина назвалась вашим именем. Я проверила паспорт. Паспорт был ваш. Фотография была не ваша, и я этого не увидела, потому что в тот день у меня было двадцать два человека и потому что к четвергу после обеда я уже уставшая. Это не оправдание, это обстоятельство.

— Вы не могли знать.

— Я обязана была знать, — сказала она. — Я работаю сорок с лишним лет. Ни одного нарекания, ни одной жалобы, ни одного отозванного акта. Меня знает вся Москва. И теперь в моей книге реестра стоит запись, за которой живого человека собирались похоронить по документам.

Я сидела и смотрела на носки своих ботинок. Снаружи Тамрико что-то кричала Муре, и он гавкнул один раз, коротко, для порядка.

— Вы понимаете, кто это был? — спросила я.

— Понимаю лучше вас, — сказала Елена Аркадьевна. — Это моя внучка, Елена. Она у меня работала помощником три года и знала, где что лежит, и знала, что я в четверг после обеда уже уставшая.

— Она вам сама в этом призналась?

— Она мне ничего не говорила. Мне позвонили из Тбилиси, а потом наши. Я задала ей два простых вопроса и получила два ответа. — Снова эта короткая пауза, как если бы она откладывала ручку. — Надежда Викторовна, я звоню вам не для того чтобы просить вашего прощения или понимания. Я звоню, чтобы вы услышали от меня, а не от следователя. Я написала все как было, включая то, что делает хуже мне. Мою лицензию, скорее всего, заберут. Пусть забирают. Я не собираюсь сорок лет носить фамилию, за которой стоит преступление, ради того чтобы моя внучка еще пять лет ездила на чужой машине.