Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 120 – Лана Фрейтаг

Я хотела сказать что-то человеческое и не нашла ничего.

— Вам придется очень тяжело, — сказала я наконец.

— Мне будет очень стыдно, — поправила она. — Это разные вещи, и второе хуже. Извините, мне нужно идти. Ваши документы по квартире восстановят, я дам показания, где надо. До свидания.

И она положила трубку раньше, чем я успела ответить. А я так и осталась стоять в холодных сенях с телефоном в руке.

* * *

Тамрико стояла в дверях кухни с полотенцем через плечо и смотрела на меня с прищуром.

— Кто?

— Из Москвы, — сказала я. — По делу.

Она открыла рот, посмотрела на меня еще секунду и закрыла. Дато сидел за столом спиной к двери и не обернулся, но я видела, как у него остановилась рука с чашкой на полпути и как он поставил ее обратно, не отпив. Бебо перебирала рис и не подняла головы.

Я села на свое место, взяла хлеб и стала есть, и мне кусок не лез в горло. Все, что сказала мне эта женщина за три минуты, уже шло по документам где-то за четыре тысячи километров и не собиралось меня ждать. Заявление подано. Реестровая запись поднята. Значит, будет проверка, будет дело, и в этом деле я живая, и живая я обязана приехать и подтвердить, что я не подписывала, и что подпись подделана, и что двадцать пять миллионов за квартиру, которую мне подарила мать, никто не имел права брать.

— Она написала на себя сама, — сказала я в стол. — Она сорок с лишним лет проработала, и она пошла и написала на себя.

— Правильно сделала, — сказала Тамрико.

— Она бабушка Лены.

Тамрико сняла полотенце с плеча и очень аккуратно повесила его на гвоздь у плиты, и по этой аккуратности я поняла, что ей хочется чем-нибудь швырнуть.

— Тем более правильно, — сказала она. — У нас за такое отца из дома выносят, не то что внучку.

Дато встал, взял со стола пустую чашку, отнес ее в мойку и остановился у окна, и стоял там, глядя во двор, дольше, чем нужно человеку, чтобы глянуть во двор.

Он услышал то же самое, что услышала я, только на одну фразу раньше. Что теперь я туда поеду.

* * *

Ночью я проснулась от того, что внизу скрипнула дверь.

Половина четвертого, дом холодный, печку с вечера не подбрасывали. Я вышла на площадку босиком и увидела в кухне свет от фонарика, узкий и желтый, и бебо в двух платках поверх ночной рубашки, в валенках, с этим фонариком в руке. Она уже надевала телогрейку.

Она услышала меня раньше, чем я сделала второй шаг, хотя слышит она плохо. Подняла голову, посветила мне в ноги и показала пальцем: обувайся.

Я оделась в темноте за полминуты. Спрашивать было бесполезно, по-русски она знает два слова, и оба из них не подходили в нашей ситуации.

Во дворе стоял такой мороз, что снег под ногами не скрипел, а звенел. Небо было вычищенное, черное, все в звездах до самого хребта, и хребет вырезан по нему так резко, будто его выпилили. Мура вылез из-под сарая, потянулся и пошел за нами, и бебо на него шикнула, и он отстал и сел.

Она повела меня за дом, вверх, по узкой тропе вдоль каменной стены, туда, куда я за все эти месяцы ни разу не ходила зимой. Шла она медленно, но ровно, и один раз я взяла ее под локоть, и она этот локоть у меня отобрала.

За стеной, под навесом, обложенные снегом до половины, стояли ульи.

Их было девять. Снег на крышках лежал ровными подушками, летки были закрыты решетками, и с торца в каждый был воткнут пучок сухой травы, чтобы не задувало. Здесь пахло сухим деревом и чем-то теплым и восковым, и этот запах шел прямо из мороза, и от него у меня почему-то сдавило горло.