Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 117 – Лана Фрейтаг

Через десять минут Бесо ел хлеб с сыром. Отказаться третий раз было уже невежливо, а Тамрико умеет предложить четвертый.

— Начнем, — сказал он, вытирая пальцы. — По порядку. Первого декабря гость вошел в дом. Во сколько?

Тамрико ответила мгновенно.

— В восемь. Или в полдевятого. Он пришел с Гиорги, Гиорги его не заводил, он остался в машине, потом уехал, я слышала мотор. Гость был уже выпивши, я сразу почувствовала, я к таким привыкла, у меня в салоне такие каждую пятницу. Мы его посадили за стол, он не хотел есть, он хотел говорить, он говорил громко, он спрашивал про свою жену...

— Тамрико, — сказал Зураб.

— Что Тамрико? Я говорю как было.

— Ты говоришь быстрее, чем он пишет.

Она замолчала на секунду, поняла и села ровнее. Переводчик писал.

— Что он ел? — спросил Бесо.

— Хлеб. Сыр. Он взял два куска. Мясо не брал.

— Что пил?

— Чачу.

— Чью?

— Нашу, — сказала Тамрико. — Домашнюю. Он сам налил. Я ему не наливала, у нас женщина за столом не наливает мужчине, если мужчина сидит рядом. Он сам брал бутылку.

— Сколько?

— Ну много.

— Сколько это много?

Тамрико развела руками, и золото на ее ушах качнулось.

— Батоно, я не считаю, сколько пьет гость. Это неприлично.

Бесо посмотрел на нее без всякого выражения и что-то пометил. Эксперт сидел молча и вертел в пальцах стакан с чаем, и я поймала себя на том, что слежу за его руками.

— Кто подавал на стол?

— Я, — сказала Тамрико.

Бебо сказала что-то по-свански, коротко, три или четыре слова, и переводчик поднял голову и растерянно посмотрел на Зураба.

— Я не понял вторую часть.

— Она говорит, что подавала она, — сказал Зураб. — Хлеб резала она. Так у них принято, старшая женщина в доме режет хлеб гостю.

Бебо добавила еще что-то, длиннее. Переводчик записывал первые слова и остановился.

— Простите, я по-свански не...

— Она говорит, что гость сидел за ее столом и ушел от ее стола живой, — сказал Зураб. — На своих ногах. Это она хочет, чтобы вы записали.

В комнате стало очень тихо. Слышно было, как на плите подходит чайник и как во дворе кто-то из водителей хлопнул дверцей.

Я стояла у мойки с полотенцем в руках и понимала, что все за этим столом знают, какой вопрос сейчас опасен. Знает Зураб, который перевел не дословно, я это слышала по длине фразы. Знает Тамрико, у которой перестали двигаться руки. Знает Дато у окна. И знает бебо, которая спокойно смотрит на следователя.

И никто не произносит его вслух.

Тамрико вдруг подвинула Бесо плошку с медом.

— С хлебом попробуйте. Наш, местный.

У меня внутри все оборвалось и упало куда-то в ноги.

Мед был светлый, почти белый, засахарившийся по краю, из той банки, что всегда стоит на столе. Я знала эту банку. Я сама доставала из нее ложкой все эти месяцы. И все равно я стояла и смотрела, как чужой человек намазывает его на теплый хлеб, кладет в рот и жует, и в горле у меня было сухо до боли.

— Хороший, — сказал Бесо. — У нас в Зугдиди такого нет.

— Конечно нет, — сказала Тамрико.

Он доел, отряхнул руки и посмотрел на эксперта. Тот кивнул.

— Хорошо. — Бесо отодвинул тарелку и достал из папки чистый лист. — Тогда последнее. Банки покажите.

Тамрико перестала улыбаться.

— Какие банки?

— Все, — сказал Бесо. — Что стоит в доме. Варенье, соленья, мед, настойки. Мне нужно описать, что было доступно за столом. Это формальность, но без нее заключение не закроют.