Книга Не открывайте глаза, профессор!, страница 85 – Ефимия Летова

С ним трудно было не согласиться. Да… пожалуй, несмотря на все свои достоинства, профессор мог быть и саркастично-жестоким, и несговорчивым, и безжалостным.

— Для меня Мортенгейн эти лекарства из вас и так вытрясет, — без особой уверенности сказала я.

— Конечно, — неожиданно легко согласился фэрл. — Вот только когда? Время будет упущено. Кожу нужно начинать восстанавливать немедленно, если затянуть — результат будет плачевным. Видеть ты, вероятно, будешь, но плохо. Достаточно лишь для того, чтобы разглядеть себя и больше никогда не смотреться ни в одно зеркало…

Я обхватила себя руками, чувствуя, как дрожь пробирает чуть ли не до костей.

Мне только восемнадцать.

Я очень хочу быть здоровой… Хочу быть красивой. Не то что бы я считала себя неотразимой, но всё же достаточно привлекательной. Шёпот Мортенгейна «Мне нравится. Всё нравится. Очень…» так и звучал в ушах.

Мне хотелось ему нравиться и дальше. Я не верила ему — но всё ещё очень хотела поверить…

— Излечите меня, — я сжала руки на груди. — Я не буду давать показаний против Агл… Глании, даю слово, могу написать расписку. Но я останусь здесь.

— Нет. Слово человека ничего для нас не значит.

— Я вам не верю. Я вас вообще не знаю!

— Придётся поверить. Впрочем, дело твоё. Могу помочь тебе снять стабилизирующую маску, — в высоком голосе фэрла вдруг прозвучали металлические нотки. — Увидеть себя ты не увидишь, но сможешь потрогать, думаю, этого будет достаточно. Я — твой единственный шанс, если ты не хочешь прожить свою жалкую жизнь уродиной и калекой. Подумай, девочка. И если ты примешь верное решение… завтра утром я заберу тебя отсюда и привезу в общину. Покинуть её ты сможешь через пару-тройку лет, если захочешь, конечно. Ты будешь здорова и красива… мы даже сможем обучить тебя, куда лучше, чем учат в этих ваших… — он презрительно хмыкнул. — Мортенгейн забудет тебя. Он всё равно женится на ком-нибудь, никуда не денется, ему тридцать восемь, дуплиши заводят семьи до сорока. Захочешь снова стать его любовницей — договоритесь, уверен. Возможно, ты и сама не станешь потом выдавать тех, кто спас тебя? Думай до рассвета, девочка. Решай.

Фэрл не попрощался, и я не услышала его шагов, просто почувствовала — его больше нет рядом. Стало холодно, так холодно, что я затряслась от озноба, хотя понимала, что в палате тепло, да и жара у меня нет.

Я не верила Мортенгейну.

Не верила лафийцу.

Не хотела оставлять Вартайта.

Не хотела оставаться слепой и обезображенной.

Пальцы сами собой подцепили край защитной маски, хотя я и понимала, что делать этого не следует. Маска пропитана зельями, не допускающими возникновения заражения, но мне мучительно захотелось убедиться, что фэрл не преувеличивал, что всё действительно настолько плохо.

Я отогнула плотную влажную ткань совсем чуть-чуть, подушечка пальца скользнула по коже щеки — чувствительности не было, поверхность оказалась неестественно неровная, шершавая, несмотря на влагу. Я отдёрнула руку и вновь легла на кушетку, сотрясаясь от беззвучных рыданий.

Какое решение мне принять?

Мортенгейн вернулся в мою палату, когда я ещё ничего не решила и ни на что не решилась — да и можно ли было что-то решить, не имея ни времени на решение, ни информации, ни советчиков? Я снова притворилась беспробудно спящей, но профессор как будто и не собирался вслушиваться в моё дыхание и выводить меня на чистую воду. Ворвался, приглушенно хлопнул дверью, прижался щекой к моему бедру — и замер, вдыхая запах. Я тоже замерла, хотя больше всего хотелось запустить руки ему в волосы, погладить уши, кончики пушистых ресниц. Заплакать в его руках. Чтобы он обнимал меня, как тогда, в зале общих собраний, утешал. Чтобы он снова сказал «любовь моя», не насмешливо и демонстративно, кому-то в противовес, а по-настоящему, только для меня одной. Чтобы снова любовался мной…