Книга Мера всех вещей. Убийство в замке Сфорца, страница 5 – Марко Мальвальди

— Ваша светлость, я здесь по поручению моего ордена, дабы вы пересмотрели дело Джулиано из Муджи, который продолжает проповедовать вопреки уставам ордена и содержанию Священного Писания.

— Едва ли это возможно, отец, – ответил Моро, посмотрев по очереди на каждого из членов Совета.

— Неужели правитель Милана не сумел бы заставить замолчать какого-то бедного францисканца?

Не нужно быть тонким толкователем, чтобы понять особый многозначительный подтекст вопроса монаха, тем более с употреблением условного наклонения. И если это уловил читатель, то это тем более не могло ускользнуть от внимания ни одного из членов Совета. И уж точно не от Лодовико Моро.

— Брата Джулиано арестовали и судили шестнадцать месяцев назад – по вашей же инициативе. Поскольку я не являюсь приором религиозного ордена, я распорядился пересмотреть процесс, поручив председательство его высокопреосвященству архиепископу Арчимбольди. Вам прекрасно известно, каков был приговор суда.

Отец Сансон глубоко вздохнул.

Судебный фарс над Джулиано из Муджи стал подлинным шедевром Моро.

Все свидетели – по странному совпадению миряне и по столь же странному совпадению приближенные Лодовико – с энтузиазмом хвалили проповеди брата и либо преуменьшали его выпады против Римской церкви, либо делали вид, что не помнят их. Впрочем, это было бы еще полбеды.

Брат Джулиано не ограничивался утверждениями о том, что Римская курия развращена, упадочна и отвратительна; это твердили многие, в том числе тот доминиканец с назойливым голосом – Джироламо Савонарола, который прославился как пророк, предсказав смерть Лоренцо де Медичи и другие бедствия, что впоследствии действительно случились.

Нет, брат Джулиано утверждал, что церковь столицы Ломбардии может быть независима от Римской. Как и Савонарола, Джулиано добивался автономии монастырей, он стремился убедить Милан отделиться от Рима. Милан явно становился самой богатой провинцией Апеннинского полуострова, местом, куда стекались величайшие мастера искусства, куда направлялись лучшие врачи и выдающиеся математики для преподавания в близлежащем университете Павии, и все они получали щедрую награду.

По мнению отца Сансона и его влиятельного коллеги, восседавшего на римском престоле, этого было быть не должно. Потому они и пытались урезонить брата Джулиано. Некоторые вещи лучше не произносить вслух, и, мягко говоря, нежелательно иметь под носом францисканца, громогласно призывающего к отделению амброзианской церкви от Римской всеми возможными способами (разве что рупор тогда еще не изобрели).

И все же Лодовико Моро виртуозно, в истинно ренессансном духе, свел на нет процесс, инициированный Сансоном. Придворные поэты сочинили стихи, их декламировали по всему городу. На улицах вблизи Бролетто и вдоль Навильи – везде звучал сонет Беллинчони «О, благочестивый Милан» и секстина некоего Джакомо Альфьери, в те времена знаменитого, но ныне справедливо забытого. В них прославлялись небеса за то, что они послали в Милан брата Джулиано. И сонет, и секстина были бездарны, но роль свою сыграли. Моро сумел расположить к себе горожан еще до того, как завоевал расположение двора, зажав курию в тиски между своей осознанной волей и безвольной покорностью народа.

— Я прекрасно знаю, что брат Джулиано был по-христиански оправдан, – снова вздохнул отец Сансон. – Брат Джулиано – человек достойный и проповедует с великим рвением. С великим рвением и с великой любовью к своей пастве. Он умеет говорить с народом, потому что говорит то, что люди хотят услышать.