Книга Прах Барселоны, страница 121 – Джулия Лионе

Джоана, пораженная признанием Пальяреса, молчала, глядя перед собой. Их город и вправду хранил в себе миллионы таких историй, как Адрио Дюрана, Вергилио Ромеро, его расстрелянного брата и изнасилованной невесты… Гражданская война и режим Франко в Испании до фундамента пошатнули культуру их страны. Сколько жертв, загубленных жизней, разрушенных зданий, детей, лишенных родителей, потерянных корней!

Джоана перевела взгляд с пустоты на Эстеве.

— Ваш отец вас не любил? – проронила она с невольной жалостливостью.

— Ненавидел. Он боялся ко мне притронуться и выказывал отвращение всеми ему доступными способами. Он оставил меня с пустыми карманами. Все, что у меня было, – моя голова и университет, который дед оплатил вперед, поскольку знал, что я не смогу завершить учебу в случае его смерти. Знал, что мой дорогой приемный отец тотчас перекроет все мои банковские счета. Но я доучился, я построил свою собственную карьеру. Об этой семейной тайне и ненависти не знает почти никто. Главным образом, в общество они не просочились. Отцу хватило мозгов держать рот на замке, чтобы не навлечь на свое доброе имя тень позора. А его личным позором был я.

Он сделал судорожный вздох и вдруг хлопнул в ладоши, как это делал, когда решал принять услуги полиции. Джоана чуть вздрогнула. Видимо, это какая-то преподавательская уловка, с помощью которой он переключал внимание своих студентов. Или так он попытался сбить собственное состояние, медленно сползавшее в депрессивное.

— А теперь что касается моего сына – отца Доменика, – его голос стал жестче. – Его я пытался вырастить окруженным любовью. Разумеется, чтобы окупить те страдания, которые достались мне, лишенному родительской любви. С приемным дедом я был мало знаком. Мне нанимали учителей, но его как личность я узнавал лишь из чужих уст, статей, книг о нем. Он был именитым психиатром того времени. А у меня не было примера значимого взрослого, кроме него. Когда в детстве некому подражать, выхода два: либо подражать кому попало, либо выдумать того, кто стал бы неким идеалом, внутренним авторитетом. Я наделил своего деда божественными способностями, юпитерской справедливостью, сократовским умом. В моей голове он был лишен недостатков. И только годам к сорока я понял, какая это была ошибка. Призрачные идеалы, до которых никто вокруг не способен дотянуться, в конце концов начинают разрушать тебя изнутри. Все и всё тебе не так и не то. Ты становишься ворчуном, брюзжащим на людей, на порядки, на мораль, традиции, культуру. Остается только засесть в кресло и мечтать о древнегреческой демократии, когда любой философ мог позволить себе жить полупьяным и полуголым в бочке и никто не помыслил бы его осуждать.

Эстеве Пальярес сухо рассмеялся, глянув на Джоану, проверяя, поняла ли она его тонкую иронию.

— Отец Доменика, – он выговорил эти два слова через силу, не назвав сына по имени, – вырос избалованным, капризным и безрассудным существом. И в какой-то момент я ощутил ужасающую беспомощность. Я изучал разум людской годами, но души человеческой не рассекретил. Знаете почему? Нет, не так… Знаете, кто мне помог это осознать? Русский классик Лев Толстой! Лев Толстой и его твердое убеждение, что залог здоровой психики – семейные ценности… правильные семейные ценности, родительская любовь, теплота, которой ребенок питается с детства.