Книга Прах Барселоны, страница 122 – Джулия Лионе

Джоана с болью в сердце глядела на ректора, который сидел, понурившись, на кушетке и выливал на нее свою горечь.

— Именно поэтому Левин нашел свое счастье, – подытожил он, – а Волконский – нет. Первый не был лишен семейных ценностей, а второй вырос без них. Читали «Анну Каренину»?

— Читала, – беззвучно произнесла Джоана, чувствуя, как по колени увязла в стыде, чувстве неловкости и липком ужасе от семейных тайн. Такова истинная работа полицейского – порой приходится плавать в чужом дерьме.

— Мой сын удрал в Израиль, и, к стыду своему, я потерял с ним всякую связь. Я решил сосредоточиться на внуке.

Джоана сглотнула: решил сосредоточиться на попытке номер «два»?

— Но и с ним до недавнего времени все шло из рук вон плохо. Детская травма брошенного ребенка, мать появляется лишь раз в несколько лет, чаще просто звонок по мобильному в три часа ночи – она переехала в Штаты, поет в мюзиклах. Отец – алкоголик, где-то шляется, как чертов Керуак. Доменик решил пойти по его стопам. Конечно, это же проще, чем штудировать учебники… Вот так я разрушил семью Пальярес, не будучи настоящим Пальяресом.

Он упорно не называл сына по имени. И Джоана вдруг поняла, что, к сожалению, нелюбимый ребенок Эстеве воспитывал такого же нелюбимого сына, каким был сам.

— Что произошло с Домеником? Как так вышло, что он образумился, поступил в университет? – спросила она тихо.

— Это произошло само собой, – вздохнул ректор. – Он пережил катарсис и, оказавшись на пороге смерти, выбрал жизнь, слава богу.

— Его положили в клинику в состоянии крайнего физического и умственного истощения.

— Вам известны его рекорды попаданий в клинику… Если бы не бесконечные судебные решения, то он едва бы переступил порог палаты. А когда в последний раз выписался, в тот же день собрал вещи и бежал. Ноябрь шестнадцатого… Бог знает, где он провел почти два месяца. Его нашли в каком-то притоне в Мадриде, грязным, худым, жалким.

Он задумался, глядя перед собой.

— Я привез его в Барселону и запер в клинике. Я оставил его наедине с самим собой. Я дал ему «Божественную комедию». Эта книга… символ того, что, переживая ад, как неизбежный опыт, ты нуждаешься в чистилище, чтобы обрести в итоге и рай. И это сработало.

— Но Доменик сказал, что у него была не «Божественная комедия», а изданная в шестидесятых частным издательством «Алонсо и сыновья» книга Вергилио Ромеро «Семь бесов Марии Магдалины».

Пальярес не сразу ответил, он опустил локти на колени и долго тер лицо под очками, прежде чем со вздохом проговорить:

— Я не знаю, что теперь с Домеником, кто он и что в его душе. Он вдруг стал излишне религиозен, изображает из себя человека, которому внезапно открылись какие-то вселенские тайны. Я вижу в его глазах уверенность фанатика, убежденного в чем-то настолько, что это дало ему почву под ногами. Он как будто нашел свой рай. Но где он его нашел, рай это или… прогрессирующая болезнь?

— Вам что-нибудь говорит имя Адрио Дюран?

— Это один из блестящих умов – бывших студентов Университета Барселоны: учился на медицинском и занимался изучением памяти.

— Вы знаете, какие именно исследования он вел?

— Да, – кивнул Эстеве. – Профессор Видаль и Дюран возвращали память тем, кого подбирали с улицы. У Адрио тоже судьба нелегкая. Он рос с бродячими циркачами, те держали мальчика за животное, Вергилио Ромеро его забрал к себе. Но сам-то долго не прожил – его застрелили. Всякий барселонец знает историю Вергилио Ромеро! Адрио определили в приют, он сбежал, каким-то образом попал в клинику, где работал Видаль. В Ноу-Баррис когда-то располагалась психиатрическая больница Санта-Крус. Вы, кажется, в ней бывали.