Книга Усадьба Сфинкса, страница 212 – Константин Образцов

— Знаете, вы настоящий герой, – серьезно сказала Машенька.

— Возможно, когда-то был им, но не сейчас. Я подал прошение об отставке, и его, похоже, удовлетворили.

— Но вы вернулись! Герой всегда возвращается, когда в нем есть нужда. И я уверена теперь, что вернулись вы очень вовремя.

Я не нашел, что ответить, и мы какое-то время молчали, а потом раздался осторожный стук в дверь: Дуняша звала нас на ужин.

За столом Машенька была оживленной, даже веселой, пару раз удачно подшутила над своим сумрачным братом и посылала в мою сторону такие лучащиеся взгляды, что мне даже стало неловко. Наблюдавшая эту пантомиму Вера то и дело удивленно вздергивала брови, чем смущала меня еще больше. После ужина Машенька удалилась к себе в Девичью башню; из Верхней гостиной зазвучал смех и голоса, наперебой выкрикивающие имена фирсов, что знаменовало возвращение в Усадьбу духа непринужденной веселости. Я отправился к себе в комнату, и едва успел зайти, как в дверь постучали. На пороге стояла Вера.

— Что у тебя с дочкой Зильбера? – спросила она без обиняков.

Я отчего-то растерялся, и потому ответил вопросом:

— Беспокоишься обо мне?

— И не только о тебе. Напомни, пожалуйста, что стало с последней женщиной, которую ты любил?

— Ее застрелили после того, как она попыталась меня зарезать, – ответил я после некоторого колебания.

— А с предыдущей?

— Ей разрубили грудь и вырвали сердце.

— Прелестно. А с той, что была до нее?

— Расстреляли из дробовика, и она умерла у меня на руках.

— Налицо некоторая тенденция, не находишь?

— Послушай, между нами ничего нет, я старше ее больше, чем в два раза! – возразил я так, как будто это было хотя бы каким-то аргументом. – Она могла бы быть нашей дочерью!

— Но Бог миловал. Я говорила тебе, что с этой девочкой что-то не так, а теперь и с тобой тоже. Ты явно сбрендил. Впрочем, тебе всегда нравилось быть героем триллера.

— Но только главным героем.

— Каждый думает о себе как об актере, играющем главную роль, и почти каждый на этот счет заблуждается.

Она ушла, а я сел на стул, положил ноги на подоконник и стал ждать.

Машенька уезжала после отбоя. Пошел дождь, и автомобиль подали к северному входу. Мы шли через Большую гостиную, и она вдруг сказала:

— Так жаль, что в Усадьбе нет связи: я бы хотела иметь возможность написать тебе, прикоснуться на расстоянии цифровой рукой…

От этого внезапного «ты» я почувствовал, как тепло окутало сердце.

— Смотри, как красиво вечереет!..

Двор был освещен желтовато-чайным теплым светом и похож на декорацию к какой-то классической драме из тех, где герои носят ботфорты и разговаривают белым стихом; с невидимого бархатно-черного неба тянулись серебристые нити, переливаясь в лучах фонарей. По лобовому стеклу автомобиля бесшумно двигались «дворники», смахивая крупные капли. Мы вышли под дождь; я поспешил открыть Машеньке дверь, но она не села в машину, а встала рядом и притянула меня к себе. В этом поцелуе уже не было ничего случайного: она целовалась настойчиво, страстно, порывисто, как целуется обыкновенно молоденькая девушка, желающая показать себя взрослой и опытной. Я не знаю, сколько это продолжалось – минуту, вечность, миг между падением двух капель дождя, под которым мы стояли, не замечая его, – но вот она отстранилась, посмотрела мне на прощание в глаза каким-то отчаянным, умоляющим взглядом, провела рукой по моему лицу и скрылась в салоне своего внедорожника. Хлопнула дверца, машина отъехала; я остался стоять под дождем, а потом оглянулся: позади ярко светились окна комнат воспитанников, казармы фирсов и кухни. Если кто-нибудь, как и Вера, задавался вопросом о моих отношениях с Марией Аристарховной фон Зильбер, ему достаточно было бы мимолетного взгляда в окно, чтобы получить все ответы.