Книга Усадьба Сфинкса, страница 144 – Константин Образцов

Непроницаемая чернота за окном скрыла широкий проспект, и сквер, и набережную едва различимо поблескивающей реки, и парк на островах за рекой. Огни города за островами золотистыми россыпями словно очерчивали линию невидимого горизонта; это было красиво. Анечка вздохнула, поправила волосы, встала спиной к окну и направила на себя камеру смартфона. Получалось отлично: за спиной ночь, золотое сияние города с высоты сотни метров, непринужденная невинная чувственность домашнего образа без макияжа. Анечка поискала ракурс, и уже готова была сделать первое фото, как вздрогнула и похолодела. На экране смартфона было видно отражение комнаты в темном оконном стекле, и в открытой двери застыла неподвижная серебристая тень. Дыхание стиснуло мгновенным ужасом. Анечка резко отдернула руку со смартфоном, взглянула: дверной проем был пуст. С бешено колотящимся сердцем она повернулась к окну, и тут же увидела в отражении, как к ней стремительно приближается сзади какая-то белая фигура. Анечка вскрикнула, обернулась и некоторое время, тяжело дыша, смотрела перед собой на пустую комнату и светящийся прямоугольник двери.

Было тихо. Едва слышно доносился звук работающего телевизора на первом этаже и шум воды в душе. Ветер за окном загудел на высокой ноте, и в этом звуке Анечке послышалось то ли странное пение, то ли шепот, в котором она почти различала слова.

Похоже, она все-таки переутомилась. Мама говорила ей, что вредно проводить в интернете так много времени и часами непрерывно смотреть в смартфон, и в последние пару дней Анечка готова была с ней согласиться. Она стала рассеянной, постоянно теряла всякие мелкие вещи, а потом находила их в странных местах, да и вот такое видение было не первым: вечером в пятницу, например, когда мама пришла домой из спортзала, Анечке показалось, что кто-то вошел в квартиру с ней вместе, словно какой-то белесый призрачный силуэт проскользнул в двери. Тогда она вздрогнула было, но через мгновение все исчезло. И вот теперь снова.

Оставаться в комнате не хотелось. Анечка вышла в небольшой холл, в котором располагались двери папиного кабинета, родительской спальни и ванной, где шумела вода. Снизу поднимался густой сладкий цветочный запах, который напомнил о еще одном странном событии: сегодня с утра вдруг доставили двадцать пять роскошных белых лилий, неизвестно от кого и ради какого повода. Папа напрягся, мама была удивлена, но потом все сошлись на предположении, что это кто-то из Анечкиных поклонников так выражает свою симпатию. Загадка заключалась в том, что сама Анечка не имела понятия, кто бы это мог быть: в ее гимназическом классе на пятнадцать девочек приходилось всего шестеро мальчиков, и хотя теоретически каждый из них мог бы купить при помощи родительской карты хоть двадцать пять, хоть двести пятьдесят лилий, не было оснований подозревать кого-то в таком ярком романтическом порыве. Анечка написала пару сообщений с намеками двум-трем самым вероятным кандидатам, но никто не признался. Она сделала несколько эффектных фотографий с огромными охапками цветов, мама, немного поворчав, кое-как распределила лилии по имеющимся в доме вазам, и о происшествии больше не вспоминали. Сейчас тягучие ароматы отчего-то казались зловещими.

Анечка спустилась в гостиную. В огромной комнате ярко горел свет большой хрустальной люстры под потолком, перед широким экраном работающего телевизора в глубоком кресле сидел папа. Вдоль закругленной стены из панорамных окон на полу стояли вазы с лилиями. Картина была привычной, и Анечка немного успокоилась. На экране ведущий выпуска новостей о чем-то рассказывал, жестикулируя и гримасничая так яростно, словно требовал одновременно начала ядерной войны и возвращения смертной казни. Она подошла ближе. Папа сидел неподвижно, телевизионный пульт, который сегодня вечером искали по всему дому и с трудом отыскали в ванной, лежал рядом на широком подлокотнике кресла. Анечка уже собиралась заговорить, как вдруг неожиданно встретилась с отцом взглядом: он смотрел на нее из-за спинки кресла неподвижно застывшими, широко открытыми глазами, и голова его была вывернута затылком к телевизору так, как не мог бы повернуть ее ни один человек. Ни один живой человек.