Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 200 – Есения Серафим

Под водой, в звенящей тишине, на неё обрушился целый рой мыслей. Маховик интриги закрутился слишком быстро. До рассвета ей казалось, что она победила, заперев безопасность братьев замком Меншикова. Но теперь, после прилюдного, фанатичного признания Ивана у её ног, весь её выверенный план снова трещал по швам. Старые Долгоруковы, узнав о выходке сына, сотрут её в порошок. Меншиков решит, что она переметнулась на сторону противоборствующих ему бояр. А в комнате на бюро её ждёт неоткрытое письмо человека, которого она должна была ненавидеть, но чьё присутствие по-прежнему выжигало её душу дотла. Ей нужно было вынырнуть и принять новое, холодное решение.

С того сумасшедшего дня на Царицыном лугу незаметно пронеслось несколько дней. Дворцовый круг замер в обманчивом, звенящем бездействии, словно затянутый густым невским туманом. Императрица Екатерина Алексеевна больше ни разу не звала Риту к себе в спальню, и этот покой пугал сильнее любой опалы. За Сербаном и Антиохом никто не приходил — указ Военной коллегии о кавказской ссылке лежал под сукном, намертво заблокированный железной рукой Меншикова.

Рейнгольд больше не писал. Маргарита всё-таки сожгла ту измятую субботнюю записку, так и не сломав восковую печать, и теперь на её бюро не появлялось ни единого клочка плотной бумаги с его личным гербом. Граф словно растворился в дворцовых галереях, вернув себе маску недосягаемого камергера. Иван Долгоруков тоже вдруг внезапно пропал из виду, начисто исчезнув со всех фрейлинских орбит — Рита понимала, что старый князь Алексей Григорьевич наверняка знатно навтыкал сыну за его прилюдное, фанатичное предложение руки и запер гвардейца под домашний арест, спасая помолвку с Шереметевой.

Цесаревич Пётр Алексеевич на занятиях латынью теперь вёл себя безупречно. Мальчишка, раззадоренный зимним куражом и игрой-восстанием, умело и азартно «играл» в классы барона Остермана, бойко прописывая латинские периоды и заставляя вице-канцлера довольно щуриться.

Зато на девичьей половине дворца у великой княжны Натальи Алексеевны жизнь била ключом. Выгнать заносчивых сестёр Меншиковых из великокняжеского круга пока, увы, не вышло — Светлейший князь крепко держал оборону, и его дочери, высокомерная Мария и тихая Александра, продолжали аккуратно посещать пятничные чаепития. Но главным увлечением девиц стали вовсе не дворцовые интриги, а любовная переписка цесаревны Елизаветы с принцем Карлом Голштинским.

Вот и сейчас Рита сидела в углу тёплой, пахнущей миндальным печеньем залы Натальи и с интересом слушала их весёлое щебетание. Елизавета Петровна, раскрасневшаяся, с сияющими глазами, кокетливо зачитывала вслух свежие строчки «голштинского Сирано». Никто во дворце не знал, что она полностью переписывала на свой лад послания Лизетт и Карла друг другу, бережно сглаживая углы и вкладывая в каждую строчку именно то, что они так отчаянно жаждали увидеть друг в друге.

Девочки — и Натали Шереметева, и хрупкая Саша, и даже обычно заносчивая Машка — восторженно вздыхали, ловя каждое слово о версальской страсти.

— Ах, каков слог! — томно потянулась в кресле шестнадцатилетняя Головкина, легкомысленно обмахиваясь кружевным платком. — Пишет, что готов умереть у её ног во время менуэта. Вот бы мне какой принц такое нашептал в тёмном переходе! Девочки, а ежели он завтра на куртаге её высочество прямо посреди залы за талию схватит да за портьеру увлечёт? Голштинцы, говорят, народ горячий, долго политесы не разводят. Поцелует в губы при всех лакеях — и поминай как звали!