Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 179 – Есения Серафим

Она всё ещё была дико зла на него и на всю эту ситуацию. Она понимала: поддайся она сейчас этой нежности, прими его помощь — и её первоначальный план рухнет, а сама она навсегда останется в его кулуарном капкане.

— Мне не нужна ваша помощь, граф, — тихо, но с холодной, непреклонной твёрдостью произнесла она. — Мой салон состоится завтра без изменений. И ухаживать за мной по вашим версальским правилам я не позволю. Уходите. Прочь из моих покоев.

Лёвенвольде долго пристально смотрел на её бледный, застывший профиль. Затем он медленно наклонил голову, подбирая с пола трость, и бесшумно скрылся за тяжёлой портьёрой, оставив Риту одну в пустой прихожей. Маргарита бессильно опустилась на банкетку, пряча лицо в ладонях и чувствуя, как по щекам наконец текут горячие, злые слёзы — этот раунд остался за ней, но победа имела слишком горький привкус.

Пытаясь убежать от тяжёлых мыслей и спёртого воздуха собственных комнат, Рита решила выйти наружу. Ей жизненно необходим был отрезвляющий невский холод, чтобы выжечь из памяти лавандовый аромат Лёвенвольде и успокоить дрожь в пальцах. Плотно запахнув тёплую соболью шубу и набросив на голову пуховой платок, она спустилась к парадному выходу в сопровождении семенящей следом Акулины. Девка лишь обеспокоенно крестилась на ходу, но перечить не смела.

Едва они переступили порог фрейлинского корпуса и вышли на заснеженную аллею, к ним из морозных февральских сумерек бесшумно привязалась высокая тень.

Это был Иван Долгоруков. Восемнадцатилетний гвардеец не стал ломать комедию, не пытался преградить дорогу или нахраписто перехватить её руку, как делал обычно. Он просто пристроился по правую руку от неё, подстроившись под её медленный, осторожный шаг. На нём был тяжёлый суконный подбитый мехом кафтан, воротник поднят до самых ушей, а шпага на портупее лишь глухо и тихо звякала в такт шагам.

Они прошли добрую сотню саженей в абсолютной, звенящей тишине. Слышно было только, как под тёплыми зимними ботильонами Риты и тяжёлыми ботфортами гвардейца сухо хрустит промёрзший февральский снег. Акулина деликатно отстала на несколько шагов, испуганно шмыгая носом в кулак. Холодный питерский ветер дул прямо в лицо, остужая горящие щёки Риты.

Наконец, у заснеженной балюстрады с видом на скованную льдом реку, Рита остановилась. Она плавно развернулась и обернулась к нему внимательно заглядывая под козырёк его треуголки.

Скрывать что-либо этот парень не умел совершенно. На его раскрасневшемся от лютого мороза лице сейчас было убористо написано абсолютно всё — каждая его мальчишеская, фанатичная мысль, ворох невысказанных слов, жгучее чувство вины за подвал Меншикова и слепая, отчаянная преданность. Он смотрел на неё сверху вниз, робко и преданно, как умеют смотреть только мужчины, готовые по первому зову прыгнуть в костёр.

— Вы так и будете молчать, князь Иван? — негромко с усталой улыбкой нарушила тишину Рита. Её вспыльчивый гнев на этот век немного поутих, уступая место трезвому, вдумчивому наблюдению за этим влюблённым мажором. — Изволите служить бессловесным караулом при хромой фрейлине?

Иван судорожно сглотнул, сорвав с руки гвардейскую перчатку и сминая её в кулаке. Его глаза, обычно пустые и надменные на царских куртагах, сейчас блеснули подлинным, раскалённым огнём.