Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 165 – Есения Серафим

— Ну не дуйся ты, Сербан, — с теплотой в голосе произнесла Рита, коснувшись ладонью в перчатке его жёсткого рукава. Брат даже не шелохнулся, упрямо разглядывая питерские сугробы. — Сама знаю, что рано. Но мне действительно необходимо быть сейчас при дворе. Без меня Пётр снова увязнет в кутежах, а Наталье тяжело одной со всем этим справляться. Я должна им помогать.

Сербан лишь глухо, пренебрежительно фыркнул, но Рита почувствовала, как спало напряжение в его плечах.

Когда экипаж наконец замер у парадного крыльца фрейлинского корпуса, брат вышел первым. Он резко распахнул дверцу и, не дожидаясь, пока Рита ступит на обледенелую подножку, уверенным гвардейским движением подхватил её на руки. Рита ощутила, как сильно забилось его сердце под сукном кафтана. По его резко заигравшим желвакам было видно, что Сербан всё ещё чертовски хочет спорить, ругаться и требовать, чтобы она немедля вернулась домой.

Но Рита даже не подумала сопротивляться или просить, чтобы её опустили на землю. Она лишь крепче обняла его за шею, утыкаясь носом в холодный мех его воротника и безмолвно благодаря за эту суровую, неуклюжую братскую заботу. Сербан молча, размашисто шагая мимо опешивших лакеев и дежурных гвардейцев, бережно донёс её на руках через все бесконечные галереи прямо до дверей её собственных покоев.

В комнатах царило странное, гнетущее запустение. Стеши и Дуняши почему-то не было на месте — лавки пустовали, а на бюро лежали сиротливые нитки с иголками. Рита устало опустилась на край кушетки, не снимая тяжёлой, пахнущей морозом шубы. Внутри накатило странное, щемящее чувство, будто её не было во дворце не какие-то пару дней, а долгие, бесконечные месяцы. Весь этот барочный мир за время её болезни словно покрылся тонкой дворцовой пылью.

Но не успела она подняться, чтобы наконец раздеться и смыть с себя дорожную сырость, как в прихожую тихонько поскрёбся лакей. На серебряном подносе белел узкийбелый конверт. Рейнгольд. Его личный слуга доставил бумагу через минуту после её приезда.

Рита забрала записку и долго, неподвижно смотрела на её плотные края. Пальцы едва заметно дрожали. Она застыла посреди погружённой в сумерки комнаты не зная, как поступить — сжечь листок сразу, как она делала до этого, или всё-таки сломать восковую печать и прочесть, что там написано.

В голове лихорадочно крутился безумный рой мыслей. В памяти всплывало его утреннее предупреждение в галерее, его слова о субботнем капкане и та страшная, злая страсть, на грани которой они балансировали в карете. Дикое, неуправляемое влечение её собственного тела к этому человеку пугало её. Но что стояло за этим со стороны самого камергера? Настоящее ли это, искреннее мужское влечение к ней, Марии, или прибалтийский лис просто затеял очередную изощрённую интригу? Что, если он решил банально поиграть с её гордостью, привязать её к себе через эту порочную тягу, чтобы окончательно лишить воли и сделать послушным орудием в своих руках? После подвала Меншикова верить кому-либо в этом людоедском веке было чистым безумием.

Рита судорожно вздохнула, чувствуя, как боль в спине отрезвляет её раскалённые мысли. Она решительно шагнула к изразцовому камину, где ещё теплились багровые, угасающие угли, и разжала пальцы. Записка Лёвенвольде упала прямо в золу, неохотно занялась тусклым пламенем, свернулась и через секунду рассыпалась чёрным пеплом. Маргарита не станет играть по его правилам.