Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 118 – Есения Серафим

Рита повернулась к мечущемуся по постели великому князю, ладонью проверяя его пылающий лоб, и принялась обтирать бледное детское лицо холодной колодезной водой. Она как раз поила судорожно вздыхающего мальчика с ложечки отваром толокнянки, когда в покоях бесшумно выросла высокая мужская фигура.

Перед ней стоял Рейнгольд Лёвенвольде. Камергер хмурился, его глаза сузились, фиксируя её растрёпанный вид, а на холёных губах играла привычная ухмылка. Он лениво опёрся на серебряную трость и произнёс негромко с хрипотцой.

— Вы здесь не сестра милосердия, Мария Дмитриевна, дабы утирать похмельные слёзы наследникам престола. Сие выглядит нелепо для строгой наставницы.

— Уходите, граф Лёвенвольде! — Рита резко выпрямила спину, вскинув подбородок. В её тёмных глазах, вопреки холодному расчёту, заблестели злые, горькие слёзы упрямства. — Это неправильно! Неправильно спаивать этот неокрепший детский организм ради кулуарных лавров! Неправильно отнимать у одинокого сироты возможность получать знания и расти мудрым правителем, заменяя его волю слепым пьяным страхом! Если вы, вельможи империи, видите в этом лишь торг, то мне... мне искренне жаль ваш двор!

Камергер от такой искренней, горячечной отповеди нахмурился. Он долго пристально смотрел на её дрожащие губы и растрёпанные чёрные волосы, словно взвешивая каждое слово.

Лёвенвольде тяжело вздохнул.

— Хорошо, Мария... Прекратите слёзы. Я помогу вам проучить Ивана. Этой же ночью мои люди сделают всё, как вы предписывали в своём письме.

* * *

Окраина города встретила их той же морозной мглой, и внутри мыльни как и в прошлый раз разыгрывался настоящий ад. Рита велела натопить баню в разы жарче, раскалённый туман стоял такой плотный, что она сама едва не теряла сознание, тяжело хватая перегретый воздух. Тёмные отвары чистотела и полыни в котлах были заварены густо, до чернильной черноты.

Ивана Долгорукова, хмельного и ослабшего после кутежа, слуги камергера снова привязали кожаными ремнями к дубовой полке. Гвардеец и не думал сопротивляться. На его лице заиграла всё та же извращённая улыбка и азарт. Парень будто бы сам отчаянно хотел именно такого исхода.

Рита лишь злобно прищурилась, глядя на его бахвальство. В первый же заход она подхватила дубовые веники и с такой бешеной силой принялась исступлённо лупить Ивана, что с фаворита в один миг сошла и ухмылка, и вся гвардейская спесь. Измученное плохим вином тело кавалериста судорожно выгнулось под ударами.

На второй заход Рита окончательно потеряла жалость. Она с оглушительным шипением плеснула кипяток на раскалённую каменку, взвинчивая жар до невыносимого максимума, ошпарила веники и принялась щедро разливать по его груди и бёдрам густые, обжигающие взвары. Рита хлестала Ивана собственными руками столь неистово, что гвардеец не выдержал. Его прежний азарт разбился вдребезги, парень дико завращал глазами, захлёбываясь паром, и сорвался на хриплый, безумный крик, униженно моля о пощаде.

— Мария... ради Бога... Хватит! Горю! Пощади!

Но Рита, задыхаясь от лающего кашля и раскалённого пота, облепившего её тело, продолжала наносить удары. Не ясно чего ей сейчас хотелось, то ли иссушить болезнь, то ли наказать фаворита за спаивание Петра.

Тяжёлая дубовая дверь парной со стуком распахнулась. В удушливый туман стремительно ворвался Рейнгольд Лёвенвольде. Камергер мёртвой хваткой вцепился в её предплечья, силой перехватывая веники и буквально оттаскивая Риту прочь от полки. Иван уже лежал без сознания, уткнувшись лицом в мокрые листья.