Книга Пленница дворцовых тайн, или как объявить шах фаворитам престола, страница 127 – Есения Серафим

Только теперь она впервые подняла голову. Иван всё это время не произнёс ни единого слова. Он молча подошёл к двери, медленно опустил тяжёлый железный засов и проверил его рукой. Затем так же спокойно повернул ключ в замке, будто окончательно отрезая эту комнату от всего остального дворца.

Иван никого не впускал. Стоило кому-нибудь снаружи ударить в дверь или потребовать открыть именем князя Александра Григорьевича, как он лишь крепче сжимал эфес шпаги и, не сходя с места, заслонял собой засов. Он не спорил, не оправдывался, не пытался ничего объяснить. Лишь однажды, когда особенно настойчивый голос пригрозил немедленно взломать двери, Иван медленно вытащил клинок из ножен, и холодный звон стали неожиданно заставил галерею притихнуть.

После этого впускали только Акулину. Та то и дело выскальзывала за дверь и почти сразу возвращалась обратно: то с новым котлом кипятка, то с тяжёлыми полотенцами, то с охапкой чистого полотна, то с очередным кувшином холодной воды. Каждый раз Иван сам открывал ей ровно настолько, чтобы она могла проскользнуть внутрь, и тут же вновь запирал засов. На попытки людей из галереи проникнуть вновь доставал из ножен шпагу и смотрел таким взглядом, что перечить ему не отел никто из них.

Рита всего этого почти не замечала. Мир вокруг неё сузился до маленького тела, лежавшего на её собственной постели. Марфа уже почти не реагировала на происходящее. Девочка дышала часто, поверхностно, с тяжёлым сиплым посвистом, а каждая попытка вдохнуть заканчивалась новым мучительным приступом кашля, который будто разрывал её крохотную грудную клетку изнутри. Губы посинели ещё сильнее, тонкие пальчики оставались ледяными, несмотря на лихорадочный жар, охвативший всё тело.

Рита дрожащими руками снова приложила ладонь ко лбу ребёнка и едва не застонала.

«Господи... сатурация бы сейчас... обычный пульсоксиметр... кислородную маску... антибиотик широкого спектра...»

Перед глазами одна за другой вспыхивали картинки совсем другой медицины, оставшейся за три столетия отсюда: яркий свет приёмного покоя, реанимационная каталка, аппараты, капельницы, люди в масках, готовые бороться за жизнь ребёнка десятками способов одновременно.

А потом она вновь открывала глаза и видела низкий потолок дворцовой спальни, восковые свечи, глиняную посуду, травы собственного сбора и маленькую девочку, которая умирала у неё на руках в XVIII веке.

— Акулина, ещё кипяток... живо.

Голос прозвучал удивительно ровно. Только пальцы выдавали её состояние, они дрожали так сильно, что Рите пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, прежде чем удалось развернуть льняной свёрток с высушенными листьями.

Она быстро растёрла в ступке мать-и-мачеху, цвет липы, корень алтея и щепотку чабреца, добавила совсем немного ивовой коры, раздумывая лишь мгновение, после чего велела залить смесь крутым кипятком. Пока настой набирал силу, она принялась осторожно растирать Марфе грудную клетку тёплым камфорным маслом, в которое ещё раньше добавила несколько капель настоя сосновой живицы и растолчённого можжевельника. Не потому, что верила в чудо. Просто тёплое растирание хотя бы немного облегчало дыхание.

Потом она велела нагреть тяжёлые льняные полотенца, несколько раз быстро сменила согревающие компрессы на груди и спине ребёнка, стараясь не допустить ожога, а затем осторожно приподняла Марфу почти сидя, чтобы той стало легче делать вдох.