Книга Та, кого я потерял, страница 4 – Лу Берри

Я провела дрожащими пальцами по лицу. Выдохнула, невольно повторяя слова, которые услышала от Паши…

— Не куда, а к кому. К тете Алине. Насовсем.

Дети смотрели на меня так, что я озвучила нечто невозможное. То, чего никак не могло случиться в их надёжном, устойчивом мире.

Я и сама не могло представить ничего подобного ещё минут двадцать тому назад.

— Это как? — переспросил Саша. — Почему?

Мои губы задрожали, складываясь в кривую, ломаную усмешку.

— Ну, как выяснилось, все эти годы ваш отец хотел жить с ней, но мешал дядя Вадим. Теперь мешать некому.

Я говорила, наверно, очень злые, жестокие вещи. Не потому, что хотела донести этот ужас до детей — я хотела донести его прежде всего до себя самой.

Проговорить вслух, чтобы понять — это правда конец. Это правда случилось с нами.

— Бред какой-то! Мам, ты что несёшь?! — вскрикнул Саша. — Зачем ты такое говоришь?! Это же неправда!

В его голосе слышались боль, страх и неверие. Все то, что испытывала и я сама.

— Позвони ему сам и спроси, — только и смогла хрипло выдохнуть.

Сил больше не было ни на что.

Саша отбросил в сторону ни в чем неповинный стул и выскочил в прихожую. Хлопнула дверь — сын убежал из дома…

А Коля шагнул ко мне и молча обнял.

И я с ужасом ощутила, как от этого жеста во мне что-то окончательно сломалось. Треснуло. Словно рухнули последние душевные опоры, последние попытки держаться.

Я беспомощно всхлипнула и по моим щекам ливнем потекли слезы.

Облегчение. Вот то, что я, казалось, должен был сейчас испытывать.

Сейчас, когда решился прямо во всем признаться Владе. Сказать правду. Прекратить притворство и игру в счастливое семейство.

Сейчас, когда наконец решился изменить жизнь, которая не приносила радости. Уйти к той, кого подспудно продолжать ждать. Продолжал любить.

Но никакого облегчения не было.

Была тяжесть.

Чувство вины.

И боль, засевшая где-то слева.

Боль, которая словно отрекошетила в меня самого в тот момент, когда вспыхнула в глазах жены.

Я думал, что станет легче, когда скажу вслух то, о чем думал последние несколько недель. Думал, что самое сложное — просто решиться заговорить…

Но нет. Не стало.

Теперь я знал, какими тёмными становятся глаза Влады, когда ей больно. Теперь я знал, как замыкается и бледнеет её лицо. Теперь я знал, как слова умеют убивать — без лишнего шума, но пугающе действенно.

И вряд ли сумею это все забыть.

Я дошёл до своей машины, нырнул внутрь. Сказал себе — не надо об этом думать. Не надо разрушать этой рефлексией себя самого.

Я не мог поступить иначе.

Семнадцать лет я жил для других. Работал для других. Исполнял желания — тоже чужие, не свои. Просто потому, что та единственная мечта, что у меня была, не могла сбыться. А значит, и все остальное не имело никакого значения.

Я старался обеспечить чужое счастье, потому что не мог быть счастлив сам.

Я испытывал счастье лишь в те моменты, когда видел Алину. Когда она мне улыбалась. Когда говорила со мной — пусть даже о какой-то ерунде, вроде отпуска, погоды, цен на бензин…

Её голос был настолько родным, что не имело значения, что она говорит. Имело значение лишь то, что я её слышу.

Знала ли она об этом? О том, что она для меня значит — до сих пор? Наверно, догадывалась. Но никогда не касалась этой темы, как и я сам. Мы оба слишком уважали Вадика, чтобы за его спиной вести подобные преступные разговоры.