Книга Найди меня, страница 105 – Энн Фрейзер

Рени заставила свое сознание вернуться в настоящее. Как она, раненая, может это остановить?

— Может, мы даже встретимся в парке. Память — смешная штука. Меня беспокоит, что она может припомнить после разговора с тобой. Она помнила Мориса, может в конце концов вспомнить и меня.

— Не надо, — попросила Рени, ища доводы, чтобы убедить мать в неразумности такого поступка. — Ты попадешься.

Розалинда направилась к выходу из каньона. Шагая, она ответила через плечо:

— Тут круто. Спасателям придется быть осторожными. Я непременно скажу им.

Она помедлила и обернулась.

На секунду Рени показалось, что сердце матери дрогнуло.

Но нет.

У нее нет сердца. И, как ни странно, Рени приободрилась, когда наконец смогла признать это. Так много вещей никогда не имели смысла. Их натянутые вымученные отношения. То, что мать никогда не подозревала отца в убийствах, хотя они делили одну постель. Можно было задаться вопросом, почему Рени, полицейская, так и не увидела этого. Но все бихевиористы знают: идею, знание, любовь, ненависть, сформировавшиеся в детстве, очень трудно перенаправить, потому что они очень глубоко укоренены и воспринимаются как норма.

— Тебя очень любили, — сказала Розалинда с ясной улыбкой. — Отец обожал тебя. Я обожала тебя, но ты безраздельно владела его сердцем. Хочу, чтобы ты это знала.

«Обожал тебя». Прошедшее время. С этими последними словами она ушла и скрылась за громоздящимися валунами.

Никто никого не дурачил. Обе знали, что она не вернется и никаких спасателей не будет. А Габби Саттон грозит серьезная опасность.

Розалинда почувствовала, что что-то не так, в ту секунду, когда Рени вышла к ней на террасу. Бедная девочка старалась это скрыть, но от матери не скроешь. У нее не осталось выбора, но Розалинда была рада, что оставила дочь в пустыне, которую та так любила.

О многом Розалинда сказала правду. Она действительно любила дочь. Она просто не могла допустить, чтобы мир узнал ее вторую натуру. Существовало две Розалинды: одну уважали за благотворительную деятельность, а другую немного слишком тянуло к убийству.

Многие бы удивились, узнав, что она никогда ничего не сделала ни одной из девушек, которые жили в ее доме. Это было немыслимо. Эти девушки нуждались в ней и будут нуждаться. Помогать людям, выручать их, спасать их жизни — это доставляет радость. Ей нравилось заботиться о слабых и беспомощных. Это позволяло ей нравиться самой себе, но вот материнство — это не ее. Материнство несло обещание исполненного предназначения, обещание некоего благословенного события, которое сделает тебя завершенным, цельным. Но в реальности это не цельность, а дыра, — дыра, через которую вытечешь весь без остатка.

Весь этот бред, подумать только. «Я не знала ничего о любви, пока не родила ребенка. Я не понимала, что такое настоящее самоотречение, пока не родила ребенка. Я не подозревала, что могу любить кого-то так, как люблю Джимми, или Фанни, или Маргарет».

Ложь, ложь, ложь.

Никто не вынуждал ее обзаводиться ребенком. Да, Бенджамин хотел детей. Она знала это еще до замужества. Иметь ребенка казалось чем-то естественным. Сперва любовь, затем брак, и вот уже Розалинда толкает детскую коляску. Ей промыли мозги фальшивыми образами прелести материнства. Все журналы и телешоу показывают женщин с детьми.