Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 81 – Владимир Короткевич

Эге ж, так я и могу заняться только своим делом.

— А о том Высоцком, которого в тридцать девятом повесили, – продолжал Щука, – так я помню этот процесс. Один из наиболее шумных. Действительно, говорили – подоплека политическая. А больше ничего не знаем. Архив сгорел.

Я снова налил себе воды и выпил.

— Что это ты пьешь, как с похмелья? – спросил Хилинский.

— Что‐то в последнее время жажда мучает. В голове какой‐то туман странный… Ну, а как насчет тех, расстрелянных? А насчет тех, кого убили в Кладно?

— Говорю тебе, – сказал Щука, – архивы сгорели. Архив суда – сгорел. О Варшаве и говорить нечего. И кладненский архив гестапо тоже неизвестно где. Сгорел? Не спрятали ль только сами немцы? Вывезти не успели. Слишком быстро наши шли.

— Считай, – вмешался Ростик, – 26 июня – Витебск, 27‐го – Орша, 28‐го – Могилев, 3 июля – Минск, накануне – Вилейка. Видишь, как окружили, обложили. Твоих кладненских расстреляли 17‐го. Ну а Кладно мы взяли 18 июля. И значит, немцы могли не успеть вывезти архив и награбленное ведомством Розенберга.

— А что ты такое сотворил, что в Ольшанке был скандал? – Хилинский вертел в руках одну из лент.

— Замок фотографировал, – мрачно сказал я. – Выдам потом пленку японцам.

— Прижмут тебе когда‐нибудь твой длинный язык, – проворчал Грибок.

— Не прижмут, – сказал полковник. – Потому с ним и делимся. Потому и разговор с ним идет здесь, а не там… Несмотря на некоторых.

— Лента эта не палимпсест ^[80], – вдруг сказал Хилинский. – Выскабливали пергамент по какой‐то иной причине.

— Что‐то маскировали? – спросил Грибок.

— Кто знает? И думаю, что, может, клей, которым прикреплялась лента к предмету, – угрюмо сказал Хилинский. – Только что это за предмет? Где его найти? – И добавил, глядя на то, как я снова пью воду: – Все же думай и ты, Антось. Вместо ребуса.

— Я тот ребус уже и без предмета разгадал. Полагаю, правильно.

— Склоняюсь к твоему мнению, Антось, что здесь что‐то есть, – сказал Адам. – Вряд ли человек зашифровал бы что‐то неважное. Но… не лезь ты слишком в дела Андрея и вон… Ростика. Твое дело – история. И ты им подай иногда только то, что посчитаешь нужным… И они тебе нужное скажут… Что тебя касается. Помогут. Но и ты посильно поможешь.

И он с нажимом добавил:

— Если посчитают нужным заняться делом.

— Смерть моего Марьяна – и не считать нужным?..

— Потому что говорить о своих делах с другими, – перебил меня Адам, – они не любят. А иногда просто не имеют права. И ты их не вини. Не лезь к ним, а они – к тебе. Если что‐то серьезное случится – разберутся сами.

Я был в холодной ярости. Не считать серьезным – такое?

— Не лезь ты в бутылку, – сказал Щука. – Если это было убийство – рано или поздно его раскопают.

— Кто это раскопает?

— Мы.

— Что ж, Бог в помощь, – сухо сказал я.

Хилинский вышел проводить меня. Стоя на этой занюханной площадке, беседовали.

— Слушай, что означает твое ?

— Три, – сказал я.

— Гм. Ну ладно. И вот что: расспроси, кто такой Бовбель. Банды которого в войну и после войны возле Ольшан разгуливали.

— Что, это важно?

— Щука считает.

— Тогда можно.

— Чепуха какая‐то получается с этой полоской, – сказал он. – Кроме этих «слуцких ворот» и слова «жажда».

— Почему?

— Не знаю… Ну а как, там рыбка у вас ловится?

— Не знаю, – в тон ему ответил я.