Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 59 – Владимир Короткевич

— Да, в определенном смысле хуже.

— Почему согласились с моим мнением?

— Это ведомство Розенберга. Грабеж ценностей. Вековых достояний человеческого гения.

— Да. И уж чего они в окрестностях Кладно ни награбили! Только вот Ольшанский цел был. Пока в мае сорок четвертого не начала гулять по приказу Гиммлера «kommenda 1005» – уничтожение следов преступления, «акции санитарные».

— И что тогда?

— Тогда дворец Ольшанского вместе с сокровищами сгорел. А сам он убрался с немцами. По слухам, вскорости умер… Ну, это он один такой был. А надгробие того Ольшанского – вот оно.

На высоком, метра в два высотой, ложе из редчайшего зеленого мрамора лежал в позе спящего человек в латах. Меч при боку, шлем откатился в сторону. Могучая фигура, широченная грудь, длинные стройные ноги. Лицо мужественное, брови нахмуренные, рот твердо сжат, но какая‐то такая складка была в этих губах, что не хотел бы я с ним связываться при жизни, и хорошо, что мне это не угрожает. Рассыпались пышные волосы.

И кого‐то мне напоминает эта статуя. Из тех, кого видел в жизни. Крыштофовича, спасшего меня тогда под Альбертином? Нет, у того лицо было мягче. Кого‐то из актеров? Габена? Нет, у этого облик не такой простой, хотя такой же суровый. Жана Маре? Похож. Или кого‐то из исторических деятелей? Медичи? Коллеоне? А, все надгробия достаточно похожи одно на другое. Как большинство средневековых статуй. Несмотря на некоторые индивидуальные черты. Ведь заказчик или потомки хотели видеть в статуе, в своем портрете что‐то, определенное самой эпохой.

Мы вышли, я взглянул на костельную галерею. Именно в этот миг начал мягко бить «дзыгар» – часы.

— В войну стояли, – поведал ксендз. – Но я, придя сюда, решил отремонтировать. А ремонтировал наш органист. Механик хоть куда. И даже календарь действует. Ну, кое о чем не догадался. Механизмы ведь не совсем те. Лунный календарь врет. Неизвестно какие там валики-молоточки и почему‐то вогнутые зеркала. Тут и Галилей не разобрался бы.

— Я, к сожалению, тоже. Профан. Ну и как органист?

— Исключительный. Редкость это – найти хорошего органиста. Только…

— Что?

— Иногда озорничает. Взял однажды и посреди мессы «Левониху» врезал… Ну, а где другого взять?

— Н-да, веселый у вас костел.

— Бывают еще веселее. – Он позвал костельного и отдал какие‐то распоряжения.

Мы подошли к красной «Яве». Ксендз ловко откинул подножку.

— Ваша?

— Да. – Он увидел мое удивление. – Вот и один мой штатский… гм… удивился и пожурил: «Что же это вы так свой авторитет подрываете? Ксендз. Ну, почему мотоцикл?» А я ему: «Потому, что денег на машину не хватает».

— Где замок?

— А вон, через ров. Я не пойду с вами. Гадко иногда смотреть.

Мотоцикл затрещал и в мгновение ока исчез с моих глаз. Я покачал головой и пошел в сторону замка.

Зеленела трава. Мягкие, уже живые, благодарные весне деревья готовились к своему великому ежегодному делу: пробить почки, выпустить листву, дать миру и людям зелень, красоту, кислород, милостиво убрать из воздуха то, что надышали люди со своими заводами, а потом пожелтеть от этого и от близкого дыхания зимы и, ничего не требуя взамен, покорно и тихо опасть на землю. Но до этого было еще далеко, и какой радостной в предчувствии этой работы была сень старинного, запущенного, поредевшего деревьями и погустевшего кустарниками парка, который давно стал похож на лиственный лес с липами, тополями, грозно вознесенными патриархами-дубами и с подлеском орешника, крушины, боярышника, красной смородины, переплетенным лианами хмеля и колючим ежевичником.