Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 42 – Владимир Короткевич

Я бросился к столу, где лежала книга. Я не мог ждать, не мог обдумывать все это дальше. Так как еще одного разочарования я не вынес бы. Я ужасно боялся и одновременно словно заранее – и твердо – знал, что не ошибаюсь. Ведь я был идиотом, даже не догадавшимся, что лучше всего можно замаскировать вещь на глазах у всех.

Корешок плотно прилегал к листам, но не был прошит нитками, и это меня немного успокоило. Я взял железную линейку и начал осторожно просовывать ее за корешок. Линейка входила очень медленно и с тихим потрескиванием: отрывался клей. И это было так, будто бы стальной ланцет с потрескиванием резал мою собственную плоть. Ну да, это было варварством, понятно, но я не мог больше ждать. И я не резал по книге, а просто отодвигал эту рыже-коричневую кожу, пускай себе и отрывая приклеенное. Потом склею снова. Основательно и старательно.

Корешок наконец отстал. Я взглянул в просвет и заметил, что там будто бы что‐то желтеет. Где пинцетом, а где и пальцами я тянул, шевелил и постепенно вытащил это желтое…

…И почти вскрикнул, пораженный, когда на стол передо мной легла, наконец, сложенная вдвое лента пергамента. Длинная лента, на которой были разбросаны буквы, написанные древними, черными и порыжевшими чернилами. Инкаустом, как называли их предки в те времена.

Я тут же измерил пергамент. В длину он был, если развернешь, 63 сантиметра, в ширину – 49 миллиметров. Буквы были разбросаны, как им хотелось, но даже там, где они составляли строку (всегда под определенным углом к полоске), – я ничего не мог понять. А между тем это не могло быть произвольной комбинацией знаков, ведь соседние строки звучали так:

По крайней мере, одно слово, Finis, было понятно. И слово это было латинским. И означало оно «конец». Но стоило перейти к соседним кускам, написанным родненькой нашей кириллицей, и сразу выходила ерунда вроде такого:

Скажите, вы слышали когда‐нибудь о слове, которое начинается с твердого знака, или о твердом знаке, который удобно размещался после гласной? Я – нет.

И я читал, и все это звучало, как у обезумевшего раввина, читающего белорусскую книгу на еврейский манер, с конца.

А черт! А почему и вправду не представить, что это написано «с конца», наоборот. Скажем, методом, который тогда считался совершенной шифровкой, а сейчас перешел в пользование детей, когда они играют в тайные общества.

Тогда первой букве алфавита должна соответствовать последняя.

А – это я, а я – это а.

Гм, вот и соответствующие куски «яа». И еще «яа». И еще. Значит, это «ая». Похоже на то, что окончания прилагательных женского рода, типа «толстая», «глупая». Ну что ж, в этом что‐то есть. Вполне возможно, что это и есть детские хитрости «литореи», когда алфавит делили пополам, первую половину писали слева направо, а вторую справа налево, под ней, и потом заменяли букву из верхней строки буквой из нижней и наоборот.

Что ж, попробуем и мы.

Сколько ж это у него было букв в старобелорусском алфавите? Ну, во времена Кирилла Туровского ^[45]было сорок две. Но даже уже в то время почти не употреблялась буква – дервь. А уж к XVII веку тем более.

Шифровальщик вряд ли употреблял еще и такие знаки, как юсы простые и йотированные. Вычеркнем и их. Буквы «от», «кси», «пси» не были в чести у древних белорусов, особенно в мирских документах. Предки отличались рационализмом и склонностью упрощать излишне сложные вещи. Что им было в автоматически перенесенных из греческого алфавита знаках? Подумаешь – «кси» в слове «Александр»? Можно и двумя буквами написать.