Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 140 – Владимир Короткевич

— Клянусь, что если князь утекинеров догнал, то и отпустил сразу же по просьбе и совету моему. А что они деньги тех бунтовщиков везли и деньги его королевского величества – того я не знал.

И после паузы:

— Только деньги те доселе нигде не всплыли. И поиск наш ничего не дал. А всплыть должны были. Значит, спрятаны они, под засовом. И тут надо бы еще дознаться, не повстречали ли беглецов другие люди князя.

Снова шум голосов. И уже возле подставки с Евангелием сам князь.

— Фортугалем ^[185] предка моего Петра Ольшанского клянусь. – Рука его тащит из-за пазухи золотую цепочку.

— Предка-изменника, – неслышно шевелятся губы Станкевича.

— …а понадобится, так поклянусь и на святом Евангелии. Не под пыткой, как слуги, а по совести, что я тогда, отпустив их, с паном Станкевичем обратно к замку приехал. А второй раз я их не ловил. И, главное, не убивал. А свидетели Язеп Горощук, купник ^[186], да Протас Леванович, писарь, клянутся, что те двое – живы. И жить им еще, сколько отпустит им дней Бог. А я ни оружием, ни плахой ускорять конец этот не буду, в чем и слово свое кладу.

И снова мрак. И далекий голос:

— Князь наш Витовт, не дождавшись конца разбора, нежданно, скорым чином умре.

Снова мрак. Уже на вечные времена. Два стража крещеные, а третий – не крещен.

…Собственный скрежет зубовный будит меня.

Состояние мое было в тот день никудышное. Даже встреча со Сташкой не принесла облегчения: все время я помнил отблески ночного звездного света на ее лице, когда «нас» опускали на арканах в проем. Последние отблески света.

Неизвестно, почему мы пошли в направлении Ольшан (скорее всего потому, что и замок, и костел, и сама Ольшанка надоели нам, как манная каша во времена золотого счастливого детства), и я, сам не зная зачем, рассказал ей обо всем, не исключая и кошмаров.

— Бывает, – сказала она. – Просто человек столько думает об этом, что мысли не оставляют его и во сне.

— А почему во сне все так, словно все знаешь?

— Отсутствие логики. И присутствие какой‐то высшей логики. Наяву это мешает, а во сне – словно все расковано. И воображение в том числе. Теорема из эвклидовой геометрии о пересекающихся прямых (или линиях – вот, черт, не нужна была наука, так всю терминологию позабыла).

— Правильно. Кто‐то из знаменитых говорил, что знаний в его книжном шкафу больше, чем в нем самом. Однако он по этой причине не плачет. Ведь он не шкаф, он – физик… Я тоже забыл многое из школьной премудрости, но если уж свернули на забытую геометрию, то мои пересекающиеся линии пересекаются за границами воображаемой плоскости, за границами яви, во сне.

— Ну и что вы теперь думаете об этом?

— Ничего.

Все еще достаточно молодая, сочная зеленая листва сплеталась над дорожкой. И шагала по этой дорожке та, которую я потерял навсегда не только в кошмарном сне.

— А знаете, – вдруг загорелась она, – оно бы и соответствовало всем данным, ваше сонное «решение». Действительно, не касался Ольшанский вновь отбитых сокровищ, действительно, сам пальцем не тронул пойманных. И он их и не убивал, просто дал им самим умереть. И клятва на Евангелии была правдой, хотя и казуистической. С водой человек может прожить без еды… ну…

— Две недели, не больше.

— Почему? Одна моя знакомая на лечебном голодании тридцать дней выдержала.