Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 139 – Владимир Короткевич

Он усмехается страшновато:

— Ты не надейся меня так раздразнить, чтобы я тебя на быструю да легкую смерть отправил, да еще и столмаха ^[180] позвал бы, чтобы он вам похоронную колесницу к гробу сразу смастерил. Не будет этого. Вспомните вы у меня еще потолетнюю ^[181] мякину.

— Пиши строчне, – после паузы обращается он к всаднику со странным цилиндрическим предметом в руке, – в строку.

Вначале женщину, а потом меня обхватывают под мышками петлей с каким‐то хитроумным узлом и опускают по наклонной плоскости, а потом с какого‐то навеса – прямо вниз, в черный проем.

Камень под ногами. И тут же что‐то шаркает под мышками. Ага, бортный узел. Дернув, снимаешь петлю с самого высокого сука. Какой‐то миг я еще вижу, как двумя змеями мелькнули вверху, в пятне, откуда едва-едва просачивается свет, две веревки.

— Вот так, – долетает сверху голос, – тут вам и ложе, тут вам и жить, и скончаться. Вода там, в углу, капает с потолка, там кадка стоит. Видите, я вас акрутне – жестоко да люто – не замордовал. И скарб вы в нижней кладовой адедичевали ^[182]. И хата роскошная, округле ^[183] семь саженей. Ну вот, будете вы там сторожами, и живым вас не докликаться.

Начинает сужаться более светлое пятно над головами. Слышен глухой звон обожженной плинфы ^[184] о другую, шарканье кельмы о камень.

И мрак. И ничего больше. Лишь густой и жирный, как сажа, мрак.

— Ты умрешь не позже как через год! – кричу я без надежды, что тот еще меня услышит.

…Я ничего не вижу. И одновременно почему‐ то вижу, как черный всадник во главе конного аршака выезжает лесной тропинкой на поляну (трое каменщиков тащатся сзади).

Черный вдруг пускает коня рысью, машет рукой.

И тут из дебрей отовсюду выезжают, выскакивают из чащобы всадники. У них в руках нет пищалей. Удивляться нечего, вон, поодаль, виднеется верхушка костельной колокольни. У них в руках длинные луки из беловежского тиса. Звучно щелкают натянутые, а потом отпущенные тетивы о кожаные перчатки на левой руке. И роем летят длинные стрелы с наконечниками, вываренными в отваре из хвои, коры и древесины того же тиса. Смертоносные длинные стрелы – «спасения же от них нету».

Каменщики падают сразу. Воины еще вертятся, пытаются прорваться, но постепенно сползают с коней на траву. Так утыканы стрелами, что скорее похожи на ежей, чем на трупы.

Вижу лицо хозяина. Губы его ядовито шевелятся. Он обводит глазами мертвых.

— Да, правду ты говорил. Злодейству моему свидетелей много. – Он возводит к небу глаза. – А главный – Бог.

…И снова черный мрак. И снова внезапный свет. Замковый двор, залитый солнцем. Огромный, вначале общинный, а потом фамильный дуб. Кипит под ним и вокруг пестрая толпа. Магнатская, шляхетская одежда, латы воинов, одежды вольных крестьян. Подальше, во вратах и за вратами, белая туча совсем простых. Из общего гула вырываются отдельные фразы.

— А всех свидетелей из тех латных людей, – это говорит подсудок, – поставить пред очи высокого суда нельзя. Потому что той же ночью их какие‐то лихие, лёзные, странствующие иначе, люди до смерти выбили. И те лихие люди не из воинов, но из простых разбойников были, потому что не имели гаковниц, а имели луки со стрелами отравленными.

Снова кавардак. Всплывает умное лицо Станкевича. Рука на Евангелии.